ГОЛЕМ
Пятая глава "Змеев". 3 сентября. Редакция газеты «Вечерний труд»

Пятая глава "Змеев". 3 сентября. Редакция газеты «Вечерний труд»

Метки: |

Связаться с грандиозной персоной Бронислава Майера оказалось не просто, а – очень просто. Очевидно, действовали предварительные договорённости, и догадка о том, что Бабак получал отсюда какие-то дивиденды, пусть даже не денежные, была чем-то большим, чем догадка. Услышав о «Вечернем труде», секретарь отстранённо-холодноватым, как алгебраическая формула, голосом попросил подождать. Заиграла музыка – точнее, то незначительное, что обычно играет во время внутренних переключений сети. Трубка успела нагреться от уха, когда в ней прозвучал низкий, хрипловатый, очень начальственный, не однажды донесённый телевидением голос:

- Господин Званский?

- Да, господин Майер, - ответил Адам и сглотнул. Слышать Майера было как-то… нереально. Будто заговорил литературный персонаж. Квазимодо какой-нибудь… Нет, не Квазимодо, а… кто из литературных героев был одновременно уродлив, зол и очень толст? Что-то не вспоминается. Обычно авторы приписывают толстякам добродушие. Явно не майеровский случай.

- Вы просите об интервью?

«Ни о чём я тебя не прошу, жирная сволочь».

- Да. По заданию редакции…

- Сейчас посмотрю, что тут у меня в еженедельнике… Да, вот. Завтра, четвёртое сентября, вторник, четырнадцать ноль-ноль. Записывайте или запоминайте.

Адам записал, отмечая, что вежливость заурядных людей требует прибавить к назначению встречи словесный реверанс вроде «если вам удобно». Майер на такие мелочи не разменивался.

- У меня в офисе на проспекте Победы. Знаете, где это?

- Знаю.

- Покажете внизу своё редакционное удостоверение. Вас проведут ко мне.

«Под конвоем», - мысленно сострил Адам.

- Сорока минут хватит?

- Более чем достаточно.

- Повторяю: четырнадцать ноль-ноль. Не опаздывайте.

Не попрощавшись, Майер положил трубку. Адам не обиделся. «До свидания» в конце этого инструктажа смотрелось бы, как шёлковый бантик на шее носорога.

Со вчерашнего дня отношение Адама к интервью изменилось. Оно отступило в тень по сравнению с загадкой из почтового ящика. В конце концов, интервью – это всего лишь работа. Очередная журналистская текучка из тех, которыми приходилось заниматься, пока не было ещё у Адама Званского ни своей рубрики, ни своей темы.

«Я не собираюсь расстилаться перед ним ковриком. Я буду задавать вопросы. Нормальные честные вопросы. А какие ответы даст на них Майер – это уже его проблемы».

Придя к такому заключению, Адам открыл на компьютере свою служебную почту…

Перестанет ли он когда-нибудь глупо надеяться увидеть в ней письмо от Маришки?

…Два послания поступили от известных ему респондентов; их он прочёл в первую очередь. Пять – исполнены грамматических ошибок и гигантских притязаний. Не переставая дивиться, сколько же, оказывается, в Савирии психов, Адам ткнул в восьмую строчку сверху. Обратный адрес ничего ему не говорил, и если бы не привычка к дотошности, он не открыл бы неизвестное письмо, весящее порядочное количество килобайт: не вирус ли? Нет, не вирус: в приложении увесистый вордовский документ. «Ирашек.doc» – гм, что бы это могло значить?

Само письмо состояло из одной строчки. Без обращения и подписи:

«Ну как, прочли статью? Прочтите ещё вот это: оно касается вашей жизни. Ждите новых известий».

Статья? Надо полагать, та самая, из-за которой он топтался посреди тротуара, как дурень в тапочках. Которую машинально сунул в сумку, отправляясь на работу…

- Конрад! – окликнул сослуживца Адам, вынимая из сумки скомканный лист. – Глянь-ка на это!

Конрад сдвинул очки на кончик носа.

- Гляжу. Ты что, «это» из помойки вытащил?

- Нет, чуть в помойку не отправил. Хватит выдрючиваться, возьми и прочти! Ты же у нас специалист по паранаучной чуши!

Конрад Стрчак в редакции «Вечернего труда» заслуженно считался специалистом не только по паранаучной чуши, но и по чуши вообще. Этого продукта он в своей прежней должности сотрудника научного отдела нагородил более чем достаточно. И если диагноз «эвфемизма лёгких», приписанный Конрадом герою статьи, мог довести до смеховых колик разве что Маришку и других медиков, знающих, что такое «эмфизема», - то из-за сенсационного заголовка «Кто завоевал Савирию в VI веке: готы или арийцы?» на него ополчился профессор университета. Во имя прекрасной дамы Истории профессор намеревался проткнуть невежду рыцарским копьём – или, по крайней мере, получить крупную компенсацию по суду. Судебное дело, однако, рассосалось, а Конрада не уволили: ходили слухи, что постарался все замять его влиятельный папа. Его всего лишь перевели из научного отдела в отдел «Общество», где он продолжил сеять разумное, доброе, вечное. А главное, абсолютно достоверное.

Адам поражался, как может кто-то не знать, что готы принадлежали к числу индоевропейцев – они же арийцы, а правильнее, арии. А Конрад поражался, как у кого-то голова не лопнет от количества всякой допотопной ерундовины, не имеющей отношения к жизни. Настоящая жизнь – это тёлки, бабки и пиво. Дважды в месяц – вечеринки, на которых можно курнуть, а то и нюхнуть кое-что запрещённое.

- Как ты думаешь, из какой это газеты?

Конрад пригляделся к названию рубрики, пролегающему над текстом толстой зачернённой сосиской:

- «Свежие вести», скорее всего. Или «Метрополис». А с чего это ты у нас, такой умный, «Метрополис» читать стал? Ещё и отксерил…

- Мне это подбросили. Как думаешь, зачем?

Конрад сдвинул на лоб пенснеобразные очки. Без очков глаза у него оказались как у дзэн-буддиста, которого просветление настигло в супермаркете.

- А я откуда знаю? Показали тебе, олуху, как надо писать.

- Да ну тебя! Нет, правда, что это значит? Кости, альпинисты какие-то… Ты где-нибудь ещё читал о неизвестном животном в Карлских горах?

- Редактор обдолбался. А может, автор. А может, оба.

- Нет, Конрад, что-то правдоподобное в этом есть. Я имею в виду, для бульварных газет обычно придумывают невероятные, но связные, логически последовательные истории. Ну, если динозавр, то – свидетельства очевидцев, которых чуть не схарчили. А тут – загадочная незавершённость. Это придаёт статье достоверный вид.

- Значит, её писал такой же умник, как ты. Знал, как производить впечатление на умников. Ты вообще работать собираешься? Тебе ж ведь сегодня вроде как эссе сдавать. На тему чего будешь читать мо-э-раль?

- О бережном отношении к старикам, - как можно суровее, чтобы осадить Конрада, ответил Адам и повернулся к монитору. Услышав за спиной скептическое хмыканье, не повёл и плечом. А Конрад открыл окно, куда вошли рука об руку гарь бензина и плотный, как прикосновение горячей ладони, шум.

«Ранняя осень собирала в долине Карлских гор обильный урожай. Виноградная лоза наливала соком ягоды, которые истолкут в точиле, чтобы приготовить вино для храмового праздника».

Документ «Ирашек.doc» выглядел как художественное произведение. Судя по первым строкам, действие разворачивалось неторопливо, со множеством лирических отступлений и пейзажей. Лучше отложить его на потом. А пока – эссе о старости. Из-за которого они с Маришкой, как пить дать, разругались бы. Ругались же из-за его эссе об абортах…

Что вообще представляла собой жизнь с Маришкой? Сейчас, издали, кажется: полная гармония, сладость юной подруги и такая нежность, до невыносимости, до отрады… О, Мария, фигурка твоя шахматная! Но вечно наслаждаться телом не будешь, надо ведь ещё и поговорить – по душам. А в этой области подстерегали обломы. Любые темы грозили обернуться обострениями Маришкиной колючести. Причём, тренируясь, очевидно, в мазохизме, они с Маришкой, раз нащупав такую тему, возобновляли и возобновляли спор, выискивали всё новые и новые способы уязвить противника. Ну да, от споров обоим делалось противно, однако дрожало внутри исступлённое желание перетянуть другого – другую на свою сторону! Доказать! Взять верх! Занозой под ногтем – мучило: как можно терпеть рядом с собой человека, который думает настолько по-другому? Нет, я заставлю его думать по-моему, заставлю, заставлю!

Одной из тем-провокаторов стали аборты. Адам как гуманитарий и мужчина был решительно «против». Маришка как врач и женщина – решительно «за». Аргументы повторялись столько раз, что превратились в гладкие скользковатые камни-голыши, которыми так удобно перебрасываться.

- Женщина сама должна выбирать, будет у неё ребёнок или нет. Она вправе сама распоряжаться своим телом.

- Ребёнок – не часть тела женщины. У него другой генотип, у него может быть другая группа крови. Часть тела – это рука или нога. Рука или нога женщины никогда не разовьётся в отдельное существо, а эмбрион развивается в отдельное существо.

- Неправда, ребёнок – это часть тела женщины, потому что её тело обеспечивает его выживание. Он не может быть отдельным существом, пока не вышел из её тела. Он не способен жить самостоятельно, значит, не может рассматриваться как человек.

- Человек вообще не способен жить самостоятельно, особенно современный горожанин. Ему требуется поддержка других людей. Лично я не выжил бы один в джунглях или на необитаемом острове. А как же тяжёлые инвалиды? Их что, убивать?

- При пороках развития, выявленных внутриутробно, гинеколог рекомендует избавиться от беременности. А что, лучше заставить будущего человека мучиться всю жизнь?

- Каждый человек, вне зависимости от здоровья, может прожить счастливую или несчастную жизнь. Как предсказать, будет он или не будет мучиться?

- Если мать не хотела ребёнка, он гарантированно будет несчастным.

- Кто тебе сказал? А вдруг она его полюбит больше жизни?

- А вдруг нет? А вдруг она его сдаст в детский дом? Или, если оставит дома, будет над ним издеваться? На самом деле, только женщина имеет право выбирать, будет у неё ребёнок или нет…

Вот такой замкнутый круг! Не считая перехода на личности, который всегда является контрапунктом супружеских споров, имеющих даже теоретический характер. Для Адама и Маришки – уж точно теоретический: Маришка предохранялась, принимая таблетки неабортивного действия. Так что она пока никого не убила. Адам – тем более.

И всё-таки его негодование не было чисто интеллектуальным. Вибрировало тело. Откликалась физиология. После споров, вызванных иными поводами, он мог утопить своё негодование в пучине Маришкиного нутра. После абортных – нет, нет и нет. Всё опускалось, как воздушный шарик, проколотый иглой шприца.

Адам как-то наткнулся на высказывание, что выступления мужчин против абортов связано с подсознательным страхом перед матерью. Что, дескать, мужчине всё время мерещится, что это его, любимого, женщина обрекает на уничтожение в своей утробе. «Чушь полнейшая!» - вознегодовал тогда Адам, но сейчас был склонен думать, что это верно. Ведь его ребёнок – ну, потенциальный ребёнок – это наполовину он сам. Как не бояться женщину, которая способна, не моргнув глазом, вышвырнуть того, кто наполовину он, в кровавый таз?

В конце концов, разве можно поступаться принципами во имя женщины? Нельзя! Нельзя сужать границы человечности. Вся мировая история – история расширения этих границ. Были времена, когда человеком не считался иноплеменник, иноверец, представитель иной расы, психически больной, инвалид… Чем же хуже эмбрион? Адам всего лишь последователен.

Но Маришка этой последовательности принимать не хотела. «Если аборт необходим, значит, необходим», – и никаких гвоздей!

Адаму порой казалось, что путём этих споров Маришка пытается до него донести что-то очень важное, к чему не способна подойти иначе, как кружной дорогой. Это и умиляло, и вызывало неприятие. Человек очень «письменный», с детства приученный переводить свои мысли и ощущения в слова, он брезгливо удивлялся людям, которые не способны выразить то, что думают и чувствуют. Недостаток на грани умственной неполноценности! Нет, теоретически можно принять, что не все вокруг гении-словесники: и по журналистской деятельности, и в быту ему случалось соприкасаться с людьми, чей словесно выражаемый интеллект был заскорузл и кос, точно растрескавшаяся после зимы и ещё не отремонтированная полоса асфальта. Но Маришка жила с ним, спала с ним, она была как бы им, спроецированным в женскую оболочку, поэтому отсутствия словесного выражения с её стороны Адам не понимал. Отказывался понимать.

Может, если бы он был терпимее…

Вот ещё! Терпимыми могут быть соседи по дому, попутчики по купе, дальние родственники в большой и разветвлённой семье. Девиз терпимости: чем меньше соприкасаться, тем легче общаться. Но они с Маришкой – они были так неотвратимо приплюснуты друг к другу, что о терпимости к недостаткам другого не могло быть и речи. Чтобы ужиться, эти недостатки следовало полюбить. Но как полюбить убийство беззащитных людей в утробе матери? Сперва придётся убить свои принципы!.. И всё начиналось сначала.

Адам со временем начал предполагать, что проблема заключается в Маришкиной матери. Должно быть, это она научила дочку, что аборт – ничего не значащая медицинская манипуляция, вроде косметической процедуры. Вот уж кто разбирается в косметике! Ирене Томчак уже за пятьдесят, но её гладко-матовое, статуэточное лицо лишено признаков возраста. Маришка иногда выглядит старше матери, потому что позволяет своему лицу делать, что оно хочет: сводить брови, кусать губы, морщиться и щуриться. Ирена таких проколов не допускает. Ледяная блондинка, холодная и холёная особа! Сделала карьеру на телевидении, вырастила без мужа двоих детей…

Кажется, Маришка стесняется того, что она из неполной семьи. Вот дурила, да кого это в наши дни волнует? Зато у неё в семье всё тип-топ. И мать, и старший брат - такие образцовые, глянцевые, аж страшно. Видела бы она изнутри Адамову семью – полную! Даже слишком полную… Всегда её стеснялся. Как и много чего другого.

Спохватившись, что отвлёкся, Адам с колоссальным рвением набросился на эссе о стариках. И завершил его меньше чем за час – безо всяких сомнений, безо всяких посторонних мечтаний. Ему не терпелось вернуться к «Ирашек.doc». Несущему, судя по комментарию, угрозу Адамовой жизни… Или наоборот, угрозу предотвращающему?

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)