ГОЛЕМ
Четвёртая глава "Змеев". 3 сентября. Гнездо Вождя

Четвёртая глава "Змеев". 3 сентября. Гнездо Вождя

Метки: |

Подняв своё неуклюжее, отчасти уже и не своё, тело из кресла, Маришка потащила его (то бишь себя) на второй этаж. По пути прихватила походную аптечку. Ключ, которым запиралась комната Бекки, имелся не только у неё, но она открывала эту дверь чаще других. Пленница, лёжа на неубранной постели, листала женский журнальчик. Гора одежды на спинке стула. Таблетки на тумбочке. Интерьер дополняли фигуры, грубо намалёванные восковым мелком поверх розовых обоев с букетиками. Типичные «точка, точка, два крючочка»: великой художницей Бекки не назовёшь. Но что-то в них есть жуткое… Что-то запредельное… Может, огромные глаза с тщательно нанесёнными точками зрачков? А может, когти поднятых лапок?

Стараясь не обращать внимания на эту художественную композицию, превращающую девическую комнатку в самодельный сатанинский храм, Маришка склонилась над кроватью:

- Приветик, Бекки. Как себя чувствуем? Давай-ка давление смерим.

От Бекки пахнет немытым телом. От таких пухлячек, с глубокими складками под мышками и под грудью, быстро начинает пахнуть. Маришка недавно была совсем худенькая – и не отвыкла представлять себя таковой. Смешно, ведь столько лет пыталась пополнеть! Трескала пирожные, запивая тарновским пивом – и безуспешно. А теперь, когда входит к Бекки, словно смотрится в недоброжелательное зеркало: вот, теперь и ты такая, туша, разбухшая уродина! Маришка чувствовала к Бекки неприязнь и знала, что та ей платит взаимностью. Вот интересно, обе, в сущности, жертвы, должны бы стать подругами… Ан нет – отвращение. На доумственном, телесном уровне.

Впрочем, на уровне интеллекта поводов ненавидеть друг дружку тоже хватает.

Бекки капризно застонала, когда чёрная полоса тонометра стиснула руку, выделив сверху и снизу белые границы плоти.

- Не притворяйся. Не больно.

- Тебе-то откуда знать, больно или нет? Ведьма бесчувственная!

- Может, я и бесчувственная, - ровно ответила Маришка, накачивая воздухом резиновую грушу, - но наркотиков ты от меня не добьёшься. Никаких больше наркотиков! И помолчи. Мешаешь слушать.

Бекки обиженно затихла и надула губы. Когда прибор оказался снят, она повернулась набок, обратив к Маришке слипшиеся на затылке грязные белокурые волосы и спину с валиками жира, и спросила – скорее стену, чем Маришку:

- Ты мне набьёшь живот лягушками, да? Или змеями? Они меня изнутри как прогрызут…

- Не говори ерунды. Всего лишь возьму у тебя яйцеклетку.

- Это очень больно?

- Обычная медицинская процедура. Прекрати трусить и капризничать. Ничего плохого с тобой не произойдёт.

- Ты всё время так говоришь, а сама-то! С тобой же – произошло! На тебя смотреть жутко. Как ты вообще можешь на них работать? После того, что они сделали с тобой? Тварь! Предательница!

Убирая тонометр в резиново-кожаное нутро аптечки, Маришка не могла не отметить, что Бекки с её расплавленными наркоманскими мозгами кое в чём права. Если бы тогда, весной, Маришка знала, какая именно предстоит ей работа – неужели согласилась бы?

А тогда она была в восторге. Возвращаясь с научной конференции, в самолёте добросовестно готовила речь:

«Боксик, - происхождение этого интимного прозвища было одной из глубочайших тайн, скрытой между ними двоими, - меня пригласили работать в Америке. Не каждый день выпадает такой шанс. Давай подумаем, как нам не расставаться. Если хочешь, буду к тебе приезжать в отпуск. Или пусть редакция отправит тебя в Америку, чтобы ты оттуда писал для них репортажи».

За иллюминатором, похожим на глазок большого микроскопа, громоздились сделанные из мыльной пены артефакты облаков. В красной сумке с лебедем – подарки для Адама: индейская маска из папье-маше и шикарное издание «Белого отряда» по-английски – этот роман Конан Дойла был любимой книгой Адама в пятом классе. И ещё – чёрный джемпер с ухмыляющимся красным черепом в пиратской бандане. А то Адам одевается слишком консервативно, прямо как старик, понятно, у него своя рубрика в газете, эссе на темы морали, но всё-таки…

Но стоило ступить на серые, с розовыми прожилками, плиты, знакомые каждому, кто прилетал хоть раз в международный аэропорт «Валомко», едва мелькнула в толпе соломенная, с неприглаженным хохолком на макушке, голова, а ниже – знакомая синяя куртка, все речи позабылись. Бросилась навстречу, расталкивая пассажиров. Сунула Адаму тяжёлую сумку и заорала:

- Буду работать в Америке! Поздравь! На мясомолочную промышленность! На два года! Контракт ещё не подписала, но для меня уже оформляют грин-кард!

По мере того, как её слова сотрясали воздух родной столицы, лицо Адама менялось. От восторженного – через обиженное – до разъярённого. Если до того, как она открыла рот, он потянулся её поцеловать, то при слове «грин-кард» отпрянул, будто ему вместо букета роз подсунули какашку.

- В Америку? А я-то как? Почему меня не предупредила?

- Боксик, извини… Ну вот же, предупреждаю.

Интимное прозвище должно было его смягчить. Но произвело обратный эффект.

- Спасибо, ангел, за твою неземную доброту. – Адам с размаху шмякнул сумку об пол. - А мне-то куда деваться? Завязать бантиком и ждать тебя два года, как соломенный вдовец?

- Ну почему бантиком? – Как он смеет на неё смотреть такими злыми глазами? Как смеет шмякать сумку? А вдруг маска разбилась? – Лети со мной в Америку. Ты что там, работу не найдёшь?

- Ага. Найду. В первом попавшемся придорожном «Макдональдсе». Ты вообще соображаешь? Только-только я пошёл в гору как журналист, только-только удалось на телевидение пробиться…

- Значит, твоя работа важна, а моя ничего не значит?

- Это моя работа ничего для тебя не значит!

Вот так и орали над сумкой. А иностранные и отечественные пассажиры глазели на гастроли их семейного дурдома. Люди, когда встречаются после разлуки, должны обниматься и радоваться, а эти психи готовы друг друга поубивать.

Они друг друга не поубивали. И даже как-то удалось доехать до улицы Глежских Повстанцев, не развлекая таксиста своей ссорой. Но дома выяснение отношений продолжилось. После часа бесплодных перетираний темы работы Маришка вспомнила о сувенирах. За Конан Дойла Адам сухо поблагодарил, на маску едва взглянул, при виде черепа на джемпере скривил рот. В этот миг сгоряча показалось, что между ними всё кончено.

Всё время до её следующего отбытия в Америку они занимались страданиями. То, стараясь заштопать трещащую по швам любовь, бросались друг на друга, как персонажи мелодрамы с порнографическим элементом. То ругались, как персонажи… тоже мелодрамы, но сугубо бытовой. Адам всё время укорял, что она нашла себе в Америке другого мужчину. Исключительно потому, что надоело оправдываться, она выпалила:

- Ну да, угадал: нашла. Ричард Блэквинд, глава корпорации «Ред Снэк». Уйма денег, охренительное влияние, красавец невероятный. Кстати, он-то меня на работу и взял…

«Зачем ты только это ляпнула, идиотка!»

Нет, она сразу же взяла свои слова обратно. Но Адам так и не поверил. Даже не поехал провожать её в аэропорт. Ну и ладно! Снились ей сто лет эти провожания! Ей, по большому счёту, никто не нужен. Она всегда была самостоятельная. С самого раннего детства – одна. Не то что всякие маменькины-папенькины детки.

Возвращаясь в США, Маришка рассчитывала чуть ли не с трапа самолёта попасть в сверкающий стеклом среди зелени, гудящий электричеством оборудования научный комплекс, где её примут новые коллеги. Вместо этого вокруг схлопнулись перламутрово-блестящие створки гостиничного номера, откуда её выводили лишь для посещения государственных учреждений и юридических контор. Длилось это больше полутора месяцев, успела даже пройти менструация, которая при этих суперсовременных противозачаточных со смешным названием «Юта-М» обязана случаться два раза в год, на этот раз что-то рановато, должно быть, из-за разницы в климатических поясах, ох, да ладно, к чёрту менструацию! Маришка заполняла анкеты и отвечала на вопросы. Контракт изучала, разобрав каждое слово. Серьёзные финансовые санкции полагались за самовольный выход с территории научного центра и за разглашение коммерческой тайны. Маришка слегка напряглась, но решила, что, в общем, это справедливо. И подписала.

Время от времени ей хотелось прогуляться одной, пойти, куда глаза глядят, вдохнуть Америку, но постоянно рядом обрисовывались какие-то вежливые, но очень плечистые люди – телохранители, по совместительству няньки и слуги. При них она стеснялась звонить Адаму. На электронную почту он ей написал, она ответила, они вроде бы помирились и продолжали перебрасываться письмами, с её стороны малосодержательными, потому что писать было особенно не о чем.

Ричарда Блэквинда она за это время видела от силы три раза и думала, что теперь так будет всегда. Он – глава корпорации, она – заурядная служащая. Ничего удивительного.

Удивительным показалось то, что он вызвался самолично отвезти её туда, где ей предстоит жить и работать.

- Мария, ты собрала вещи? – спросил Блэквинд, вторгнувшись в номер, когда она только-только вышла из душа.

- Не совсем, - сказала Маришка, запахивая халат и поспешно прикрывая гостиничным полотенцем жиденькую мокрую кудель у себя на голове. - А куда ехать?

- В соседний штат. Там у меня приличная лаборатория в сельской местности. Сразу проверь её состояние. Если нужны какие-нибудь микроскопы, реактивы и прочее – заказывай, не стесняйся.

Ричард Блэквинд улыбнулся – нет, рассиялся, светло и молодо, мелькнув белыми зубами на безукоризненно выбритом смуглом лице. Маришка почувствовала, как уголки её неулыбчивого рта сами разъезжаются в разные стороны. Эмпатом называют человека, способного улавливать чувства других людей; а как назвать того, кто способен внушать другим людям нужные чувства? Адам с ходу выдал бы определение; Маришка похвастаться эрудицией не могла. Она просто… просто подумала, что это свойство мистера Блэквинда должно очень помогать ему в бизнесе.

- А зачем в сельской местности лаборатория? – спросила она уже в машине, искоса поглядывая на Блэквинда, который сидел за рулём (сам, без шофёров и телохранителей). Совершенно нетипичный для смуглого брюнета цвет глаз. Жёлто-серый. Песчаный.

- Для нужд селекции племенного скота.

- Так я буду заниматься селекцией?

- Не торопи события. Тебя ждёт другая работа. Особенная.

Торопить события? Нет смысла. Колея этого бесконечного дня была сформирована Блэквиндом – надо просто следовать по ней, потому что свернуть не получится, остаётся смотреть в окно, когда он ведёт машину… Вот уж никогда не подозревала обитательница маленькой европейской страны, что Америки так… много! Что она такая гладкая и широкая, и в ней такая уйма дорог, и такая уйма машин, и такая уйма придорожных забегаловок, где можно взять не обязательные кока-колу с гамбургером, а апельсиновый сок и маффины – это такие мягкие кексы – или что захочешь; и что здесь полно разных-преразных людей – и очень толстых, и с признаками умственной отсталости, и старух в огромных шляпах с полями, и мужчин с косичками на висках, и она рядом с ними вроде своя, не страннее прочих.

Блэквинд в очень доброжелательном, слишком дружеском для работодателя стиле расспрашивал Маришку о Савирии, о студенческой жизни, о медицине, о школе, где она училась, о родителях… Поглядывая мельком на Блэквинда, как на красивый, но посторонний предмет, вроде музейного экспоната (красота его уже не шокировала, но подспудно всё ещё раздражала), Маришка отвечала, радуясь, что есть чем заняться, потому что в тишине ноющим зубом вылезали мысли об Адаме, с которым она продолжала спорить, упрекать, просить прощения, доказывать, увещевать. Уж лучше упорно таращиться в окно, чтобы видеть лишь Америку на перегоне двух штатов, и чтобы не забивать голову тем, что решится само собой… Позже. Наверное, позже.

Может, для Ричарда Блэквинда такой режим дня был в порядке вещей, может, он привык по делам своего бизнеса не только колесить на машине по дорогам Америки, но и мотаться туда-сюда чартерными рейсами частных авиакомпаний… Может! Но простой савирский генетик Маришка Томчак ни к чему такому не привыкла, и когда закатное солнце распласталось оранжевой полосой над широким чёрным пространством, задремала, чувствуя дорогу, которая всё вливается и вливается под колёса машины, и поэтому можно ни о чём не заботиться, а достаточно подрёмывать, видя американские, чужие, сны…

Тряхнуло, и в салоне включился голубоватый свет. Полуразлепленными глазами Маришка узрела сквозь стекло белый, с тёмными воротами, забор, к которому подошёл Блэквинд (сзади он виделся совершеннейшим уж горбуном) и расширился вдвое… нет, это сонный бред… сделал что-то такое, от чего створки ворот раздвинулись. Вернулся. Лязг створок сзади. Ещё чуть-чуть езды и – стоп.

- Приехали. Мария, поздоровайся с Гнездом Вождя.

- Почему – вождя? – нехотя спросила Маришка, не расположенная спросонья к историческим штудиям.

- Сведения противоречивы. – Глава корпорации был не прочь поиграть в экскурсовода. – Согласно одним, на этом месте когда-то пристрелили вождя ирокезов. Согласно другим, ирокезов здесь никогда не было, а название связано с гостиницей, хозяин которой и придумал эту легенду для привлечения посетителей. Но всё равно посетителей в этой глуши было мало, он разорился, а я уже купил эту территорию у его наследников, которые рады были избавиться от такого наследства.

Размытый вечерней сыростью, точно сквозь слёзы, колыхался медузой огонь фонаря под козырьком у двустворчатой, разукрашенной почернелым орнаментом двери. Светились окна трёхэтажного дома. В лицо повеяло прохладным пространством. Налипшая на верхнюю губу паутинка заставила тряхнуть головой. Волосы упали на лицо до подбородка.

Блэквинд, продолжая пространно толкать какие-то исторические речи, повёл её, придерживая под локоть, по ступенькам, затем распахнул дверь – к лестнице на второй этаж, покрытой ковровой дорожкой. В покорно-дремотном состоянии она была только рада, когда Блэквинд отвёл её в ванную, точнее, совмещённый санузел, где она смогла привести себя в порядок и всё прочее, а потом всё так же, за руку – в небольшую комнату, где на фоне светло-коричневых обоев в мелкий розовый цветочек угрюмились шкаф, кровать и гробоподобный антикварный комод.

«Сюда распакую вещи, - тоненьким голоском пропел засыпающий разум. – А сейчас достать ночнушку – где же она у меня? – и спатеньки, Марийка, как говорила тётя Элла».

Ночнушку найти не удалось, да и ну её, в комнате душно и жарко. Нажала на стене выключатель и упала в темноте на кровать. Последнее, что мерещилось перед засыпанием – интерьер ванной комнаты, который поразил её едва ли не сильнее, чем весь этот длинный, длинный день: краны новые, сверкающие, а ванна – старинная, почернелая, на чугунных лапах с когтями. Стены выложены оливковой плиткой: на каждой чёрный узор, расходящийся из центра веером – то ли стилизованное соцветие, то ли отпечатки птичьих ног. Такая же оливковая, только темнее, водопроводная труба несла вахту в углу, поднимаясь от чёрного кафеля пола и уходя в сеть трещин на потолке. К орнаменту трещин примешивалась свитая в углу паутина… Фу, гадость! Бултыхаешься в ванне, а сверху на тебя – швырк – паук! И побежит по плечу, по голове, путаясь в волосах своими жестковато скрежещущими щетинистыми лапками…

Завтра же надо смести паутину. И повоевать с пауками.

Правда, жаркий климат плодит и других тварей. Похуже…

Такова была последняя мысль Маришки перед погружением в сон.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)