ГОЛЕМ
Третья глава "Змеев". 2 сентября, вечер. Боржив, улица Глежских Повстанцев

Третья глава "Змеев". 2 сентября, вечер. Боржив, улица Глежских Повстанцев

Метки: |

Свидетели легендарных времён, когда Савирия была ещё социалистической республикой, помнят, должно быть, что в середине семидесятых годов партия организовала оригинальное начинание: летучее патрулирование квартир. «Народ выделил вам квартиру – народ имеет право следить за порядком в ней!» - провозглашали лозунги. На практике это означало, что, когда вы расслабляетесь после рабочего дня в кругу семьи, пригласили друга или подругу, залезли в ванну, в конце концов, к вам имела право без приглашения вломиться группа ретивых общественников: парочка представителей домового комитета, участник войны, стыдливо переминающийся активист молодёжной организации, две-три пламенные старушки… Народу Савирии, известному своим свободолюбием, очень не нравилось это вмешательство в и без того стремительно сокращающуюся частную жизнь. А недовольство народа привело к тому, что компартия Савирии сместила свою тогдашнюю верхушку, разогнала патрули и ввела сравнительно мягкий режим, продержавшийся вплоть до конца восьмидесятых.

К чему мы извлекли эту дремучую старину? А к тому, что если бы такой летучий патруль, пронизав толщу времён, материализовался в тридцать пятой квартире дома номер четыре по улице Глежских Повстанцев, он её состояния никак не одобрил бы. В тридцать пятой квартире творился полный тарарам. Зияли пустотой ящики письменного стола. Шкафы распахивали створками душу. Одежда – в основном женская - усеивала пол по щиколотку. А владелец квартиры, Адам Званский, поминутно менял занятие. То он копался в кучах тряпья. То запускал пальцы в свои всклокоченные, стоящие дыбом от пота волосы. То хватал коммуникатор – верную, как собака, помесь телефона и карманного компьютера - и начинал настукивать какой-то текст. То вскакивал и без видимой цели перебегал из одной комнаты в другую. То падал на стул или диван.

- Где же, где же? – бормотал он, словно лунатик. – Неужели Маришка забрала? Не может быть, таможня не пропускает оружия…

На первом курсе Адам верил, что его стезя – журналистские расследования. В грёзах, которых хватало на ежеутренний путь от дома до университета, он отважным рыцарем пера проникал сквозь щели беззакония в логово преступников. А потом… потом выходит газета с его статьёй. Сенсация! Мировая! Его имя у всех на устах. Полиция накрывает логово. Преступники, оставшиеся в живых после очистительного рейда, преследуют отважного журналиста. И он падает, сражённый пулей из-за угла.

Эта сцена представлялась Адаму так ясно, что ещё студентом он обошёл все полагающиеся инстанции, включая полицейский участок и психдиспансер, и получил право на ношение оружия. А с третьей зарплаты приобрёл и само оружие. Австриец, «глок-17». Солидный блеск – как у бронзоватых жуков, которых дети отлавливают в траве по весне. Приличный вес этой штучки заставлял чувствовать себя Джеймсом Бондом…

Не бывать ему Джеймсом Бондом. Он навсегда останется тем, кого можно унижать и третировать. С ним так поступают все. Маришка. Конрад. Главред – главред особенно, и тем более обидно, что третирует даже не замечая… А потому нужно найти пистолет. С пистолетом – проще. Это вам не снотворное, где хрен рассчитаешь точную дозу. Не прыжок с высотного здания, когда тысячу раз наложишь в штаны, прежде чем расползёшься лужицей на асфальте. Пистолет – предмет строгий и точный. Мужской.

«Я ухожу из жизни вследствие разочарования в контактах с социумом как таковым…»

Плюнуть? Забить на интервью? Уйти в другую газету? Но на другом месте работы он тоже рано или поздно проявит себя как трус. И тогда уже все узнают. Судя по его статьям, у Адама Званского железный характер. На самом деле ничего подобного. Бабак нагрузил его интервью из-за того, что он – лицо газеты? Давайте посмеёмся: а Горевич? А Михальчик? Но они от интервью отказались бы, и Бабак ничего поделать бы с ними не смог. Тогда как на Званского – всей редакции известно – достаточно слегка надавить, чтобы выжать согласие.

Адам Званский – кисель, размазня. Неуверенность в себе – его нормальное состояние. Совершил ли он хоть один смелый поступок за всю жизнь?

Совершит. Сейчас. Первый и последний.

Вот только разыщет пистолет. И сочинит предсмертную записку.

«Я ухожу из жизни, желая счастья и долгих лет жизни Марии Томчак…»

Два раза повторяется «жизни». Лишнее выбросить.

Но сначала надо выбросить останки Маришки.

Маечки, растянутые призраком её грудей. Употреблённую от силы раза два с четвертью тушь для ресниц: на щёточке повис отблеск прямого дерзкого взгляда. Потёртые чёрные джинсы, в оттопыренные коленки которых намертво впаялись их совместные загородные воскресенья, холод и сор весенней непрогретой земли, жир сарделек, жаренных над костром, горячие споры и такие же горячие прикосновения. Разве можно допустить, чтобы во всём этом копались чужие равнодушные руки?

В сущности, вынос этого, уже не принадлежащего ему, тела должен был состояться гораздо раньше. Но он ждал. Надеялся. А сегодня, в кабинете главреда, будто стукнуло: надеяться не на что. Никогда он не изменится. Никогда не станет сильным и смелым. Никогда не вернёт Маришку Мю. Его Мюшку. Его Мючительницу…

Ну что ж! Сначала он вынесет из квартиры то, что осталось от Маришки. Потом – вынесут его. Точнее, то, что больше не будет им. Осень в первых числах, а он уже потерпел поражение по всем фронтам. Чего же тогда ждать зимой? Лучше не ждать зимы. Покончить со всем и сразу. Чем дольше тянешь, тем больше боли.

Посреди вывернутого из шкафов и разбросанного по полу барахла, своего и Маришкиного (до чего же оно, проклятое, всё переплелось!), Адам сочинял предсмертную записку. И перебирал кучу мёртво скомкавшихся тряпочек. Хочется увидеть их прежние, свежие цвета, но – не получится: вокруг царит непроницаемая серость. Что ж, если зрение затуманилось, это к лучшему. Лишняя причина покинуть негостеприимный мир. Но прежде он хотя бы перетрогает то, что соприкасалось с её телом.

Вот Маришкин, телесного цвета, топ, едва доходивший ей до пупка. Лениво относившаяся к выщипыванию бровей и даже к элементарному удалению волос на ногах Маришка с его подачи полюбила художественно выстригать густую рыжеватую шёрстку на своём выступающем, как киль корабля, лобке. Зная, что именно эта секретная часть тела привлекает наибольшее внимание Адама, навострилась изображать на ней маникюрными ножницами что угодно: хоть сердечко, хоть цветочек. Когда она надевала вот эту коротюсенькую майку с гладиолусом, у неё был, конечно, цветочек… И она при этом, залезая коленками к нему на кровать, изображала танец живота – так угловато, по-маришечьи…

Маришкины трусы. При её полудетской, на грани истощения, худобе могла бы постоянно носить крохотные трусики, но их она надевала только летом – под просвечивающее платье или джинсы с низкой талией. Всегда так потела, так пахла в жару, никакие дезодоранты не спасали. И плевать на дезодоранты, он любил её естественный запах – так пахнет в летний полдень разморённый, заросший тиной деревенский пруд, на дне которого шевелит жабрами большая рыба… В прочее время она предпочитала трусищи просторные, чтоб нигде не жало, не тёрло и не стесняло. Сперва это смешило – предыдущие его женщины проявляли ужасную взыскательность по части белья; но потом отрадно стало усматривать в этих простых трусах символ подлинной интимности. Ведь с предыдущими женщинами у него не заходило дальше секса, а хотя его и принято завуалированно называть «близостью», настоящая близость – совсем, совсем другое. Адам был уверен, что у него с Маришкой она самая и есть…

Вот дурак! Надо было заподозрить. Она вздрагивала от его прикосновений. Невозможно обнять – сразу уворачивается. Да она же наверняка притворялась в сексе с ним! Он её не удовлетворял как мужчина!

Сердце колотится в горле.

«Уходя из жизни и никого ни в чём не виня, желаю моей бывшей невесте Марии Томчак долгих лет счастья в объятиях мистера Ричарда Блэквинда…»

Где же пистолет? В этой коробке? Ох нет, тут часы механические… Что за маразм – хранить в начале двадцать первого века механические часы! А рядом сервиз в допотопную полосочку – подарок от родителей к началу, как те надеялись, семейной жизни…

Двадцать восемь лет Адама окружала вата умиротворённой уверенности, что среди рода человеческого он, в общем и целом, не худший его представитель. Да, в школе были мальчики сильнее его. Да, в университете с ним учились те, чей литературный талант он признавал выше своих умеренных журналистских способностей. Да, некоторых представителей одного с ним пола женщины считали более привлекательными, чем он. Но все эти факторы конкуренции носили локальный характер. Не всеобъемлющий. Всегда находилось, за счёт чего поднять самооценку. Да, ты лучше играешь в футбол – зато я больше читал. Да, ты владеешь словом так, как мне не дано – зато я активнее, уже печатаюсь в солидных газетах. Да, тебе все тёлки на шею вешаются – а мне и не надо, чтобы все, я разборчивый… Всегда найдётся способ перенести конкуренцию на свою территорию. И выиграть сражение, которое даже не начиналось.

И вот нате, удар – от мужчины, конкурировать с которым принципиально не получится. Все достиженьица меркли рядом с долларово-предпринимательским сиянием Ричарда Блэквинда, которого Адам ни разу в жизни не встречал.

А если бы встретил? Что сделал бы? Полез в драку? А если Ричард Блэквинд ещё и единоборствами владеет? Швырнёт на землю – и всё. Можно вообще не вставать. Умереть со стыда…

Наступив на подол майки с гладиолусом, Адам изо всех сил рванул. Получились две асимметричные тряпочки.

Всей этой ерунде место на свалке!

Пистолет всё не находился. Но мысль о самоубийстве тяжелела в руке. Он приставлял её к виску. Обонял её запах, горьковато-дымный.

Ну так что же, что же написать в записке? Что гибнет, раздавленный неполноценностью по сравнению с Ричардом Блэквиндом? Что Маришка продолжала его дразнить, как в школе? Что он до уссачки боится Бабака – и любое начальство вообще? Что предпочтёт смерть интервью с Майером?

Не причины, а слизь. Подростковые мастурбации в бумажку.

Но как объяснить, что…

Шорох прохватил внутренности мгновенным холодом.

Шорох. Да. Здесь.

В его пустой квартире.

По крайней мере, минуту назад Адам был беспредельно уверен, что никого, кроме него, в квартире нет.

Привет от Майера?

Грабители?

Эх, сейчас пистолет бы!

Кляня себя за безалаберность (никогда в этом доме не найдёшь то, что нужно!), Адам поднял за железную ножку крепкую табуретку, как можно бесшумнее перешагнул груды тряпья на полу и распахнул дверь в коридор.

То, что в их квартире носило гордое звание коридора, на самом деле представляло собой крохотный пятачок, откуда открывались двери на кухню, в две комнаты, кладовку и ванную. Кухонная дверь нараспашку, за ней негде спрятаться. Злоумышленнику оставалось укрыться в кладовке, ванной или комнате с балконом…

А что это там белеет? Под дверью. Под входной дверью, на коврике?

Фу-у! Адам с облегчением брякнул табуретку на пол. Совсем забыл об этом старомодном почтовом ящике – с прорезью, откуда вся почта выпадает во внутренность квартиры. Маришка настаивала на ликвидации девайса, но Адам, которому ящик сентиментально напоминал о детстве у дедушки и бабушки, решил его пощадить. Функционировало устройство крайне редко: прессу выписывали по месту работы, счета по квартплате получали у домоуправа, господина Мшички, который предлагал квиточки радушно, будто свадебные поздравления… Неудивительно, что шорох брошенной в почтовый ящик бумаги не вписывался в привычный набор квартирных звуков.

И вот он валяется у двери – обыкновенный лист бумаги. Без штемпелей, без конверта. Его не мог доставить почтальон…

Журналистские инстинкты вышвырнули Адама на лестницу, прежде чем он успел рационально объяснить свой порыв. В колодце пролёта, по площадке первого этажа, стучали торопливые шаги: кто-то убегал! В пылу преследования бросив дверь незапертой, Адам скатился по лестнице…

И вылетел на улицу.

Уличная толпа осторожно обтекала журналиста Званского, который, в домашних брюках, не слишком чистой белой футболке и в надорванных над большими пальцами клетчатых тапочках, обшаривал пытливым взглядом всех, кто удалялся от его дома в ту и в другую сторону. Дохлый номер! На улице Глежских Повстанцев в любое время дня и особенно вечера полно народу. Резвой рысцой направлялись домой клерки, неся портфели и целлофановые пакеты с продуктами. Останавливались, щёлкая цифровыми камерами, организованные азиатские туристы с головами чёрно-лакированными, как у деревянных кукол. Перехихикивались подружки-студентки с голыми пупками и люминесцирующим лаком на ногтях. Обнимались влюблённые парочки. Со стороны церкви блаженного Фермуфия, острием шпиля протыкающей выбеленное вечером небо, доносился мягкий перезвон, с которым открывались дверцы часов, выпускающих в строгой очерёдности фигурки – монах, король, рыцарь, крестьянин, Смерть и снова монах, король…

Тот, кто подбросил шуршащую весточку из ниоткуда, перешёл с бега на шаг и слился с толпой. Или вскочил в отчалившее только что от тротуара такси. Или… бесполезно гадать, что сделал. Важно, что его не вычислить.

Потерпевший поражение Адам медленно поднялся по лестнице и пинком распахнул дверь в квартиру, сумеречную и настороженную. Забрасывание листа с последующим громким убеганием могло быть хитрым маневром, чтобы выманить его из дома. Но в его отсутствие сюда явно никто не заходил: весь вещевой разгром остался в неприкосновенности.

Сложенный вдвое лист формата А3 так же валялся на коврике, только теперь проштемпелёванный Адамовым тапком.

Ксерокопия газетной статьи. Расплывчатая, тёмная – как и содержание. Такие истории без чёткого объяснения, без начала и конца (с непременным посылом «в мире много Таинственного и Непознанного») любят публиковать бульварные газетёнки. Адам прочёл статью, присев на диван. И ничего не понял. Его стремятся запугать? Но если да, то чем?

Задумавшись, Адам прикрыл веки. На плёнке внутреннего зрения горел разноцветными пятнами оттиск уличной картинки. Рыжий портфель клерка… красно-белая реклама кока-колы в окне магазина на углу… Салатно-фосфорические ногти… о чёрт, картинка-то – цветная! Неужели? Но рисовалось со всей несомненностью: неизвестно кем подброшенный лист стёр муть и копоть, властвовавшие над его глазами с момента получения Маришкиного прощального письма.

Чтобы проверить, не почудилось ли ему, Адам распахнул окно… Да! Так и есть! Оранжевость закатных стёкол, тончайшие, от алого в зеленоватый, переливы вечернего неба, плеск голосов, прикосновение ветра к голой шее – всё это охватило, стиснуло и нахлынуло так, что снова захотелось заплакать, но плакать было поздно и некогда, потому что избежавший смерти торопится жить, и тем жаднее набрасывается на приманку, которая отвела замах смертной косы.

Можно ли уходить из жизни, оставив в ней загадку: кто и с какими целями подбросил ему эту статью? Если надеяться увидеть разгадку с того света - да, наверное, можно. Но тогда уже ничего не изменить. А вдруг здесь скрывается нечто, требующее журналистского анализа?

Адам решительно встал с дивана. В голове окончательно прояснилось. Уже не сомневаясь, вспомнив наверняка, он принёс табуретку и подставил её к антресолям. Забравшись наверх, просунул руку слева между стеной и коробкой с ёлочными игрушками – и нащупал плотный небольшой целлофановый пакет.

Развернул. ПахнУло железом и маслом – мужественным запахом силы и ответственности. Австрия, «глок-17». Съёмная мушка. Девять миллиметров калибр. Пальцы легли в выемки на рукоятке.

Похоже, в ближайшее время эта штучка ему пригодится. И если он направит на кого-то ствол, то не на себя.

Возле церкви блаженного Фермуфия, затесавшись в толпу туристов, желающих полюбоваться часами, на две головы над всеми возвышался человек. Одет в неаккуратный, какой-то пожухлый, костюм. Похоже, человек был стар, однако по такой внешности трудно определить возраст. Лицо морщинистое, но глаза выпуклые и ясные. Лёгкая сутулость в сочетании с мускулистостью. Вдобавок сквозило в нём что-то неуловимо-рептильное – что-то от змеи или черепахи… Обвисающее, парусящее складкой горло? Малое расстояние между приплюснутым, покатым лбом и уползающим назад подбородком?

С минуту рептильный человек смотрел в сторону дома номер четыре. Потом повернулся и зашагал к станции метро «Парк Маргариты».

Происшествия. Гипотезы. Истины

Затаившийся в пещере. Чьё логово нашла альпинистка?

Это необыкновенное открытие совершила студентка факультета филологии одного из столичных вузов Лидия М. Увлекаясь альпинизмом, она решила потренироваться для восхождения на Мирскую Красу, наивысшую точку Карлских гор, и вместе с друзьями, Франеком А. и Александром З., выбрала для тренировки участок вблизи старинного замка, название которого не разглашается.

«Если бы студенты поставили нас в известность, то Лидии М. не разрешили бы тренироваться здесь. Осыпающаяся поверхность склона делает скалолазание смертельно опасным!» - заявил смотритель природоохранной зоны Мариан Грах.

Студенты-филологи на практике убедились в справедливости этого утверждения. Во время попытки взять очередную высоту крюки сорвались, и Лидия упала в расщелину между скалами. Когда её друзья поняли, что не могут самостоятельно справиться, вызвали спасателей.

Тем временем Лидия не теряла времени зря. Удачно свалившись прямо на карниз, нависавший над пропастью, она получила тяжёлые ушибы и растяжение связок на правой ноге, но ни одного перелома. Обнаружив, что способна передвигаться, Лидия решила выяснить, не может ли карниз вывести её к спасению. Она проползла около десяти метров и угодила в пещеру, куда не ступала нога человека.

Но можно ли сказать, что сюда не ступала ничья другая нога?

«Трудно поверить в то, что мы увидели, - рассказывает Александр З. – Когда мы вместе с группой спасателей вошли в пещеру, откуда доносились крики Лидии, фонарики выхватили из темноты груды костей. В дальнем углу обнаружилась естественная яма, заполненная слежавшимися окаменелыми испражнениями».

Но самая удивительная находка принадлежала Лидии, успевшей, несмотря на боль, обследовать это необычное место. Находка имела размеры 50х26 см и походила на кусок брони, такой твёрдой, что пробить его не смогла бы и пуля.

Что касается отважной альпинистки Лидии, травма вывела её из строя на два месяца. А главное, зловещая пещера до сих пор стоит у неё перед глазами.

«Ноги моей больше не будет в Карлских горах!» – кричит Лидия М., стоит ей напомнить о происшествии.

Исследования показали, что кости в пещере принадлежали оленям, сернам и даже медведям! Мелкие куски костей также обнаружены в испражнениях.

«Что касается «брони», она состоит из кератина и по строению напоминает чешую, – рассказывает сотрудник Института криптозоологии Герман Бранович. – К сожалению, других фрагментов не сохранилось, и мы не в состоянии судить, как выглядит это животное».

Так кто же скрывался в пещере? Выходец из мезозойской эры? Мутант, зародившийся в результате высокой радиации? Что-то иное, чего мы не в силах вообразить?

Учёные полагают, что таинственный обитатель покинул пещеру более десяти лет назад. Где он сейчас? А вдруг животное, покрытое чешуёй и способное справиться с медведем, было не одно? Так что, посещая известные своей природной красотой Карлские горы, будьте бдительны. Особенно если занимаетесь альпинизмом.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)