ГОЛЕМ
Вторая глава "Змеев". 2 сентября. На другом конце мира

Вторая глава "Змеев". 2 сентября. На другом конце мира

Метки: |

Над Гнездом Вождя снова властвовала жара – изнурительная, влажная, пропитанная грозовым предчувствием. Маришка Томчак неповоротливо и тяжело поднялась из кресла, где проводила самые спокойные минуты последних дней. Изменения долго дремали, медлили, нарастая и копясь – и вдруг проявились, во весь голос вопя, что Маришкино быстрое тощее тело больше не такое, как раньше. И если сейчас это заметно ей одной, скоро это увидят все.

Увидят… Кто – увидит? На обитателей Гнезда Вождя ей наплевать. А что касается большого мира, она не осмелится высунуть туда нос. То, что с ней произошло, отрезало её от людей. А то, что неизбежно последует за происшедшим – и ждать осталось недолго – окончательно сделает её заложницей. Заложницей того, во что трудно поверить. Не поверила бы и она, если бы не испытала на собственной… шкуре… коже… Что это на коже? Что это?! Вот здесь, на правом предплечье, возле локтя? Чешуя?! Ох, нет, пигментное пятнышко… Ф-фу, отлегло! Правда, отлегло – не совсем, не полностью. Ведь, сказать по правде, она так и не разобралась в том, что перепахало её судьбу. В том, что нельзя было назвать в полном смысле болезнью, но трудно было бы именовать нормой.

«Если бы я отказалась поехать на ту конференцию, всё могло получиться иначе… Или когда Блэквинд предложил мне работу… Или если бы Адам меня удержал…»

Мысли текли тягуче и невкусно, как кисель без сахара. Она вплавлена в Гнездо Вождя, будто в янтарь – доисторическая муха. Словно не было Савирии. Словно и Адама в её жизни никогда не было… И от этого горло стискивалось обидой и горечью: как это не было? Как это?!

Тогда, весной, накануне отлёта в Америку на конференцию, посвящённую вопросам медицинской генетики, они здорово поссорились. Нет, они вообще часто ссорились, с тех пор, как стали вместе жить в этой квартирке на улице Глежских Повстанцев – то по принципиальным вопросам, то по какой-то ерунде… С чего началось в тот раз? С темы абортов? С того, что Маришка упрекнула Адама в снобизме, с которым он сыплет названиями заумных спектаклей и загрузных книг, которых никто из нормальных людей не читал? Ну да, она его упрекнула в снобизме, он её – в деревенской дремучести, она сказала, что её профессия – биология, а не литература, а он ответил, что дело не в профессии, а в минимуме, позволяющем считаться современным культурным человеком – и пошло-поехало!

Проблема заключалась не в ссоре – сколько их отгрохотало! – а в том, что ссора не закончилась сексом и примирением. Они заснули не обнявшись, а максимально раздвинувшись по сторонам двуспальной кровати, их совместного ложа – вполне супружеского, хотя формально они так и не стали супругами… В пять утра она, раздражённая и невыспавшаяся, вскочила от звонка будильника, пора было ехать в аэропорт. По спальне брызнули розовые сполохи: в доме напротив открыли окно, вспугнув солнечными зайчиками утреннюю сонь. Адам похрапывал на спине, отбросив одеяло, в расстёгнутой до пупа пижаме, и лицо его с приоткрытым ртом было таким беззащитным, что захотелось поцеловать его в щёку с отросшей щетиной – ну и пусть колется! – и шепнуть: «Боксик, миленький. Это всё ерунда, из-за чего мы ссоримся. Чушь! Мы же любим друг друга со школы…» Но Адам повернулся на правый бок, и упавшая на лицо тень сделала его похожим на Яна… Ей вдруг стало противно. Тихо, стараясь ничего не задеть, она вышла из спальни и плотно притворила дверь.

«Ну и пусть! – злобно думала она в такси, прижимая к боку вместительную красную дорожную сумку с серым резиновым лебедем – эмблемой фабрики «Костурко». – Если он первым мириться не захотел, с какой стати я к нему полезу? Только потому, что я улетаю, а он остаётся? Фиг! Пусть к моему приезду как следует обдумает своё поведение».

Правда, в самолёте злость как-то рассосалась. А после своего неудачного американского выступления, сидя на скамейке вблизи бело-стеклянной громадины научно-исследовательского центра, Маришка уже мечтала: хоть бы сейчас здесь оказался Адам! Она, конечно, не пожаловалась бы, с детства привыкла держаться стойким оловянным солдатиком, все несчастья копить в себе. Но Адам – он такой чуткий, он всё понимает без слов. Он, привыкший замечать по лицу, что она несчастна, обнял бы её, охватил своим просторным телом; и пусть она тут же начала бы сердито выдираться из объятий, стало бы легче…

Нет, сам доклад прошёл гладко. Маришка не сбилась, не запуталась; слайды сменялись в правильном порядке на экране посреди дышащей, заполненной потенциальными оппонентами тьмы. Когда вспыхнуло электричество, Маришка зажмурилась – не от перепада между тьмой и светом, просто там, меж век, у неё ещё было свободное личное пространство, где она могла спрятаться, укрыться на короткий срок, прежде чем прозвучало:

- Чем вы обосновываете использование методики…

Маришка отвечала бойко и уверенно. Даже савирский акцент растворился, снивелировался в свежеприобретённой беглости – хотя прежде ответа приходилось делать небольшую паузу, правильно выстраивая фразу в уме. Но когда она уже была уверена, что прорвалась, тут-то и настигло её возмездие.

Возмездие сидело в президиуме и имело вид доктора Алонсо де Пармы. Носитель этого феодального имени был коренаст, смугл и причастен к раздаче грантов на проекты в области биологии. И он всячески старался показать, что Марии Томчак не видать от него самого малюсенького гранта, как своих ушей.

- В чём вы видите практический смысл своей работы? – упорно вопрошал он. – Да, вы проделали колоссальный труд, изучая генетические основы изменения пола у амфибий. Но каковы перспективы для человечества от вашего открытия? Может ли оно послужить для создания новых лекарств? Или новых способов заживления после оперативных вмешательств? Или новых способов лечения бесплодия? На мой взгляд, ваша работа изящна, но бесполезна.

Так много хотелось сказать! Но не хватало словарного запаса. А по-английски Маришка сумела пролепетать лишь жалкое:

- Я надеюсь, когда-нибудь генетические основы изменения пола у амфибий принесут пользу человечеству.

Вспоминая эту грамматически безупречную, но на редкость дурацкую фразу, Маришка передёргивалась от отвращения к себе. Сидя на разогретой солнцем скамейке в окружении экзотической, не по-савирски сочной и разлапистой зелени, она размышляла, какая же она дура. И какая же уродина – в этом деловом костюме с юбкой, из которой торчат на километр её тощие, со скошенными внутрь коленками, ноги.

«Мам, передай Маришке, - говорил Ян, несмотря на то, что она, тогда четырнадцатилетняя, сидела рядом, - нельзя ей юбки носить. Всё равно, что на велосипед кринолин напяливать. Ножки – как у козы рожки».

«Яночек, нельзя так о сестре», - произносила мама педагогически безупречные слова, но тон её снисходительный подсказывал, что обожаемый сынуля, как всегда, прав.

Хоть бы рядом оказался Адам! Просто оказался. В хорошем настроении или в плохом, внимательный или небрежный, он наверняка утешил бы, сказал, что она выступила блестяще…

- Позвольте вас поблагодарить за блестящее выступление.

Маришка резко подняла голову. Солнце ударило в глаза. На фоне занимающей всё небо световой радиации лицо собеседника разглядеть не удавалось. Заметно было только, что он тоже соблюдает дресс-код: в такую жару – серый костюм, безупречно белая рубашка, тёмный посверкивающий галстук. Чёрные волосы коротко стрижены, но, похоже, если отрастут, будут отчаянно кудрявиться. Впечатление крайней молодости (лет семнадцать? двадцать?) спорило с сутулостью угловатых плеч, массивных, как у горбуна. Вообще, первый взгляд на этого человека вызывал какой-то трудноуловимый диссонанс в восприятии, который, впрочем, тут же рассосался.

- Оно не имеет практической ценности, - вздохнула Маришка.

- Почему же? Де Парма просто её не видит. Если бы к дикарям на затерянный остров попал компьютер, они бы тоже сказали, что это бесполезная вещь.

От того, что хотя бы один человек в огромном конференц-зале думал так же, как она, у Маришки чуть слёзы не выступили:

- Вы абсолютно правы! Электричество тоже сначала считали ерундой, любопытным явлением для демонстрации опытов. И ведь наука – это, в сущности, удовлетворение собственного любопытства за государственный счёт!

Маришка притормозила. Почему на трибуне она стояла дура-дурой, а сейчас её вдруг прорвало красноречием?

И только тут она осознала, что говорит не по-английски…

- У меня предки из Савирии, - объяснил собеседник своё знание языка чуть позже, в баре, за массивным деревянным столом, где они, устроившись на жёрдочках высоких табуреток, цедили через соломинки безалкогольный коктейль ужасающего болотного вида, но приятного мятного вкуса. – Как вам известно, Мария, в Америке каждый откуда-то прибыл. Даже индейцы в древности приплыли с севера Евразии. Зачем стыдиться своего происхождения?

- Откуда вы знаете, как меня зовут? – ляпнула Маришка и ухватила себя за язык: весь зал слышал, как объявляли «Maria Tomchak, Saviria».

Но собеседник ничуть не удивился:

- Кто же не знает Марию Томчак! Исследование пола земноводных в «Вэрайети Рэвью», составление генетической карты аллигатора, статьи о наследовании энзимных факторов в «Архивс оф пазолоджи»! А я – Ричард Блэквинд. – Наклонившись, он пожал её руку своей, приятно лёгкой и сухой. - Корпорация «Ред Снэк» - слышали? Пищевая промышленность. Производство полуфабрикатов.

Ричард Блэквинд сыпал словами быстрее, чем докладчик, которому отвели на выступление всего десять минут. Поражала его стремительность, вдруг сменяющаяся мгновениями полного, до неподвижности, покоя. Как птица на ветке: повертела головкой, почистила перья, склюнула червяка – замерла. Отмерла – сорвалась, вспорхнула с ветки, расправив крылья. Причём безо всякой суетливости. Не назовёшь же суетливой – птицу?

Необычный он какой-то. Фигура несуразная, что-то с позвоночником, скорее всего, но лицо – поразительное. И у Маришки стали дыбом мелкие волоски, точно у насторожившейся собаки. Мужская красота – это ведь что-то слащавое, излишнее…

(Вечно это: «Иренка, солнышко, до чего же у вас Янек красивый мальчик! Какие правильные черты лица!» Подразумевая, что дочь уродина…)

Правда, у Блэквинда во внешности не было ничего слащавого. Его черты невозможно было оценить по отдельности с точки зрения правильности или неправильности, настолько они рождали что-то новое вместе. Как будто специально эти брови в виде широко разлетающейся «галочки» обрисовали и пригнали к носу с резко – то ли иронически, то ли обиженно – очерченными ноздрями, и всё это обвели быстрым движением карандаша, создав смуглый треугольник лица… Не зная о савирском происхождении Блэквинда, Маришка скорее приняла бы его за испанца или латиноамериканца.

- Мария, моей корпорации нужны генетики.

- Моей? – Маришка поперхнулась: болотный коктейль попал не в то горло.

- Да, я – глава «Ред Снэк», - преспокойно заявил этот юнец. - Но о наших стратегических задачах я расскажу, только если вы согласитесь на меня работать.

- Что-что?

- То, то, - по-мальчишески передразнил Маришку Блэквинд. – Я читал ваши работы. Видел ваше выступление. Для моей корпорации вы – ценный человек. Заключим контракт?

- Так сразу?

- А зачем откладывать в долгий ящик?

Вдруг вспомнилось, как за неделю до отъезда привязалась к ней цыганка, на улице возле вокзала, заявив, что у «сладкой, медовой» не всё ладно с женихом, напрашивалась погадать. Маришка еле от неё отвязалась – только через два квартала! Блэквинд напорист и неотвязен. Точь-в-точь как та цыганка.

«Сейчас же встань и уходи. Здесь какое-то мошенничество. Этот паренёк – глава промышленной корпорации? Чтоб я сдохла, он моложе меня!»

Но Маришка осталась. То, что говорил Блэквинд, было слишком неправдоподобно, чтобы не оказаться правдой. Кроме того, встать и уйти почему-то стало очень трудно. Кондиционер над головой испускал пронизывающий звон, от которого ноги стали слабыми, бессильными…

- Мистер Блэквинд, вы не могли бы мне оставить свой телефон?

- Мария, я счастлив, что вы откликнулись на моё предложение. – Сразу заулыбался – по-киноактёрски: привык, наверное, позировать для фотографов! – Звоните мне в любое время. А моему секретарю – с десяти до пяти.

Закружившаяся голова вернулась на место. Всё вдруг встало на свои места. Она вот-вот заключит главную сделку своей жизни. Ну, где ещё её работу так поймут и так оценят? Нет практической значимости, вы сказали, синьор де Парма? Ха! Мы ещё увидим, на чьей она стороне, значимость-то практическая!

Чтобы занести телефон в память мобильника, необходимы обе руки. И тут Маришку порядком-таки тряхануло. Она обнаружила, что после рукопожатия Ричард Блэквинд так и не выпустил её ладонь. Да, да, её ладонь лежала в его всё то время, что они пили зелёную жуть коктейля и беседовали! Рука оставалась всё такой же сухой и прохладной – наверное, оттого и прикосновение настолько невесомое. Отсутствующее. И всё равно – как она могла не заметить? У неё же на прикосновениях бзик! Когда Адам до неё неожиданно дотрагивается, её колотит полчаса! Он злится: «До чего ж ты неласковая». А тут чужой фактически человек, с которым меньше часа знакома – и вдруг…

Как он этого добился? Чем очаровал?

Уж не подсыпал ли чего-нибудь в зелёный коктейль?

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)