ГОЛЕМ
"Змеи", первая глава

Первая глава "Змеев". 2 сентября, Савирия, Боржив

Метки: |

Самые важные события в жизни Адама Званского случались осенью. Если бы не давление культурных традиций, он выбрал бы для празднования нового года именно её, а не зиму. С детства – с отвратительных, но важных, определивших всё последующее бытие школьных лет – первые, ещё тёплые, но уже полные какой-то настораживающей леденящей бодрости дни сентября означали начало нового цикла. Осенью начинался учебный год – сначала в школе, потом в университете. В сентябре, пять лет назад, Адам устроился на свою нынешнюю работу. Позапрошлым октябрём завлёк Маришку. В квартиру на улице Глежских Повстанцев въехал в декабре, но кредит под неё получил в последних числах августа: опять-таки, считай, осенью.

Осенью Адам закладывал фундамент того, что будет с ним происходить зимой и весной. А лето выпадало из годового круговорота. Лето - время вне времени.

То, что осенью, как оказалось, может что-то и заканчиваться, нанесло ему удар под дых. С момента прочтения последнего Маришкиного электронного письма (в обоих смыслах последнего) постоянно тянуло согнуться. Перед зеркалом в прихожей, купленным специально для Маришки, Адам старательно распрямлялся, прежде чем выйти из дома. Выпрямлял спину. Расправлял плечи. Браво выпячивал грудь колесом… Напрасные старания! Стоило запереть снаружи дверь, как снова гнула его поза боксёра, готового защищаться от всего мира – соперника в супертяжёлом весе.

Поздно, чемпион! Тебя нокаутировали!

Нокаутированный Адам, в расстёгнутой на груди рубашке и сбитом на сторону галстуке (ничего себе жара!), плёлся вдоль Лютавы, напрочь игнорируя глубину её совсем ещё летней сини, инейное посверкивание красноватых гранитов набережной – радость туристов. Не зачаровывали его более ни громада Дома Павших Героев с уникальным вращающимся куполом, ни почернелая, точно зубы дряхлого чудовища, готичность собора святого Иеронима.

А ведь ещё недавно он так любил архитектуру столицы! Писал о ней, даже на телевидение его с этой темой приглашали – и он разливался соловьём, как прекрасен наш древий Боржив… Но сейчас на все архитектурные красоты словно набросили серо-зеленоватую сеть, которой прикрывают дома на время ремонта. Наполненный солнцем и красками день начала сентября стал бессветен и тускл, будто грядущая зима преждевременно затуманила зрение Адама.

Здание с полукруглыми окнами на каждой лестничной площадке, построенное при Юрае II в модном тогда стиле «либерти», обдало затхлой бумажной прохладой. Сунув вахтёру ламинированный пропуск, он поднялся по щербатой лестнице на свой родной третий этаж. В редакционных коридорах всё осталось по-прежнему: упакованные в картон горы продукции, мышиная беготня сотрудников из кабинета в кабинет, уцелевшие от социалистических времён деревянные застеклённые стенды, куда вывешиваются приказы начальства и лучшие статьи месяца.

Газета «Вечерний труд» - издание, которое блюдёт традиции. Пятьдесят с лишним лет стойко сохраняет своё название, не задаваясь вопросом: кто же это трудится исключительно по вечерам? И, главное, зачем?

Единственное, что прибавилось – гладкий, похожий на коричневую ракету кофейный аппарат в закоулке возле искусственной пальмы. Не будь Адам нокаутирован, обрадовался бы новшеству: поди плохо с утра, когда от недосыпа глаза китайские, глотнуть кофейку! Но на фоне того, что с ним произошло, весь быт терял значение. Кажется, если бы президент Республики Савирия издал указ, что отныне Адаму Званскому строго воспрещается пользоваться газовой плитой и предписывается ночевать в туристическом спальном мешке между редакционными столами, он вяло отозвался бы: «А, ну ладно…»

- Ну, как отдохнул? – послышалось справа, когда Адам плюхнулся за свой стол.

Конрад Стрчак косит под интеллигента начала ХХ века: элегантная худощавость, остроконечная бородка, очки в тонкой оправе с высокой дужкой, смахивающие на пенсне. Но стоит ему заржать, обнажая длинные желтоватые зубы, как становится ясно: интеллигентного в Конраде – только профессия… Если профессию журналиста можно считать интеллигентной. После первого же года работы в этом как-то начинаешь сомневаться. «Слушай, что с тобой? Заболел?» - едва не спросил Адам, удивившись серому оттенку Конрадовой кожи. Но взглянув на окно, обязанное сиять солнечным светом, спохватился: дело не в Конраде, а в зрении. Проклятие электронного письма отняло краски не только у архитектурных красот – у всего, на что бы отныне ни падал взгляд.

- Отдохнул-то? Отлично, - сказал Адам, сгорбясь и подпирая подбородок двумя руками, точно крестьянская мать с классической картины Франца Турнова. Поймав себя на этой горестной позе, расправил плечи и постарался выдвинуть челюсть. Вышло обезьяновато, зато, кажется, мужественно.

- Как Маришка? – продолжил ритуал послеотпускного задавания вопросов редактор отдела «Общество» Макс Бекович, подстриженный под неизменный ёжик и ещё более округлившийся по сравнению с прошлым месяцем. Видно, снова начал ездить вместе со всем семейством к тёще, знатной кулинарке. Тушёная свинина с капустой в её исполнении – пища богов!

- Маришка-то? Отлично, - вследствие борьбы за выдвигание челюсти получилось «отлищдо». – Бы разздались.

- Чего-чего?

- Мы расстались, - откинувшись на прогнувшуюся спинку офисного стула, отчеканил Адам. – Наши отношения пришли к логическому финалу. Нашла себе американца.

Конрад заржал. Адам с ненавистью ждал его ржания – и вот! Даже очки запотели от смеха.

- Слушай, ты серьёзно? Поздравляю! Так ты прогнал наконец свою стерву? Ещё и пристроил, чтоб обратно не нагрянула? Молодец!

- А он что, этот американец, генетик, как она? – Макс, должно быть, попытался так на свой лад выразить сочувствие.

- Бизнесмен. Теперь это полностью её дело. Пусть живёт, с кем хочет.

- «Брейн-дрейн», Адамек, - снова влез Конрад. – Классическая утечка мозгов. Американец увёл Маришку на почве исключительной научной значимости её работ и по личному приказу президента Америки. Других причин не нахожу, потому что – между нами, мальчиками – твоя бывшая куда отвратней лягушек, которых она изучает.

На столе зазвонил телефон. Адам взял трубку.

- Да… Да, господин Бабак. Сейчас иду.

- И не забудь послать в ООН телеграмму, - посоветовал ему вслед Конрад. – Когда американцы разглядят, какое чудо похитили, может начаться третья миро…

Адам не дослушал. Он выметнулся в коридор, будто отдел «Общество» загорелся, а в кабинете главного редактора был спрятан огнетушитель. Однако к главному тоже пошёл не сразу, а прислонился к оконному стеклу, охлаждая лоб, и так стоял, созерцал колодец редакционного двора и – в окне дома напротив – подёрнутую волнистой размытостью чью-то светлую фигуру, которая отдалялась и приближалась, отдалялась и приближалась…

«Неужели заплачу?» - спрашивал себя Адам, чувствуя, как набухает нос и тяжелеет передняя часть головы. В школе он вот так же сбегал, ища временной передышки от одноклассников и учителей. Он был тонкослёзым, его вечно дразнили – из-за того, что тогда он был толстым, из-за слишком расписного, «девчонского», ранца, из-за употребления сложных взрослых слов, а пуще всего из-за того, что чувствовали в нём слабину. Интересно же обижать того, кто обижается! Дети жестоки. Нет, взрослые не менее жестоки, но дети больше любят очевидный результат. В жестокости детей есть нечто исследовательское, лабораторное…

Стоило наткнуться на слово «лабораторное», слёзы отступили. Они всегда отступали перед любопытством к точно найденному слову. А вот лицо в неверном стекольном отражении выглядело так, будто он всё-таки плакал. Проклятая кожа! Чуть что, разбухает, как губка, а уж с похмелья – вообще смерть. Так бывает у рыжих, а ведь его рыжим не назовёшь: светло-русый, всего лишь веснушчатый… Нет, не плакать! Только не плакать! Тем более, и плакать нечего. Легко было предсказать с самого начала, что этим и кончится.

Что общего было между ним и Маришкой? Ничего. Внешне – и то не подходили друг другу.

Главное, что смущало с непривычки в Маришкиной внешности – брови. Широкие, чёрные, они в сочетании с плосковатым, как у негритянки, носом придавали круглому бледному личику сердитый вид. «Маришка Мю» - таково было одно из принятых между ними интимных прозвищ: на почве сходства с Малышкой Мю, самой храброй и настырной героиней саги о Муми-троллях. При таких бровях и носе природа могла бы расщедриться на африканскую копну чёрных кудряшек, но из вредности, равной только вредности Маришкиного характера, оделила нелюбимое дитя жухлыми, слегка рыжеватыми волосами. Эти жалкие ососки его возлюбленная ежемесячно подравнивала под каре в первой попавшейся парикмахерской. Маришка не заморачивалась попытками улучшить внешность, в её случае они всё равно не принесли бы весомых результатов.

Считается, что некрасивые девочки, стремясь компенсировать предвидимые ими неудачи в личной жизни, усерднее своих красивых сверстниц учатся и налегают на чтение: с лица корявы – возьмём умом! К Маришке это не относилось. Адам помнил её в том возрасте, когда у девчонок трудно ещё понять, из кого получится уродина, из кого – кинозвезда: нечто худенькое, точно из спичек составленное, на длинных ногах, то в брюках, то с оползающими к щиколоткам колготками. Эти ноги-спички ловко прыгали в девчачьих играх: «классики», «резиночка»… Нет, она не была тогда некрасива или как-либо внешне ущербна. А вот умна – уже была. Не так, как главные в классе отличницы, с их безразличной усидчивостью и прилежанием по всем предметам: с какой-то мальчишечьей хулигановатой самостоятельностью суждений, с каким-то ранним интеллектуальным презрением к тому, что не входило в круг её интересов, она сознательно перебивалась с пятерок на шестерки по литературе, тогда как по зоологии, химии и – позже – биологии даже высшая оценка в двенадцать баллов казалась недостаточной для неё.

А вот Адама Званского уже тогда увлекала только литература. Химию он не любил – просто не понимал, не находил ключа ко всем этим латинским буковкам, к которым зачем-то прилагались численные соответствия. То, что Маришка «асит» (подзабытое школьное словечко, от кого теперь его услышишь?) в химии, делало её чужой, совсем иной, чем он. Она такая тощая и ловкая, а он толстый и спотыкается о собственные ноги. Её невозможно ничем сбить, смутить, а он способен ночь не спать из-за дразнилки, которая вообще-то даже и не дразнилка, а дружеское подначивание…

Она была совсем чужой. Постоянно раздражала его. Мучила. Не давалась в руки. Впервые он до неё дотронулся на школьном выпускном вечере, когда они танцевали. Маришкина мать расщедрилась для дочки на жёсткое, точно из листового железа, платье – сверкающее, красно-лиловое, не по фигуре ей, не по личику, бледному, с широкими чёрными бровями. Проволочная обезьянка внутри ёлочного фонаря. Что-то в Адаме холодно фиксировало это наблюдение, а что-то элементарно, по-юношески и по-животному, горячело и воздымалось от её ощущаемой под ладонью вспотевшей спины, от маленьких грудок, которые круглились в декольте, как яблочки в узком ящике… Буйство гормонов толкало Адама на рискованные выходки, умерявшиеся только застенчивостью, и он уже мечтал, что все эти встречи рассвета типа «здравствуй, взрослая жизнь» удастся сократить и затащить Маришку к Ярославу, ему уже двадцать пять и у него отдельная квартира, двухкомнатная, он поймёт…

А потом, откуда ни возьмись, нагрянула Маришкина мать, и пришлось, будьте-нате, любезничать с этой неувядаемой дамой, известной телеведущей. Она вспоминала молодость, свои семнадцать лет, как почему-то модно среди родителей, и он терпел всю эту муть, послушно кивал – вежливый всегда был, на своё несчастье! А Маришка не оценила его жертвы, и когда мамахен наконец откланялась и побежала к себе на телестудию или ещё куда, у дочери испортилось настроение, непонятно почему, на ровном месте, она напилась и послала его в таких выражениях, что встреча первого взрослого рассвета оказалась испорчена напрочь. И глядя на сиреневую полоску над Вилецким обрывом возле памятника королю Йонашу, всё так же указующего мечом в сторону татарского нашествия (а ныне в сторону химкомбината «Вильки»), Адам страдал, перебирая в памяти каждое из произнесённых Маришкой слов. И рассвет был не в рассвет, и взрослость не во взрослость, и даже памятник не в памятник…

Вот так вот с Маришкой у него ничего не произошло – ни в ту ночь, ни в то лето. Он поступил в университет, на факультет журналистики, она – в медицинский, на медбиофак. Короче, каждый из них надолго вычеркнул себя из жизни другого. И не испытал особенно неприятных последствий.

Теперь она вычеркнула себя из Адамовой жизни навсегда. И последствия таковы, что без неё не хватает дыхания. Будто из воздуха выкачали какой-то малый по проценту, но необходимый компонент. Азот? Гелий? Маришка сказала бы, она же асит в химии. Но если бы она была рядом, консультация не потребовалась бы: воздух остался бы прежним…

Воспоминания, скомканные в череду полуотчётливых образов, пронеслись перед Адамом, пока он застёгивал верхнюю пуговицу рубашки и подтягивал узел галстука. Теперь – прочь всё личное! Кожаная дверь… залитый яичным желтком электричества предбанник с секретаршей за письменным столом… лёгкий кивок в её сторону. Ещё одна дверь, обитая пухлым дерматином. И вот…

«Вампиры не потеют».

Как-то в интернете Адаму попалась статья, где на полном серьёзе разбирали физиологию этих мифических существ: какие у них анализы крови, способны ли они заниматься сексом, в чём причины их долгожительства… Почему-то сильнее всего впечатлило, что вампиры не потеют, а выделяют особую клейкую жидкость с запахом гнилого мяса.

От Альфреда Бабака гнилым мясом вроде не пахло. Хотя могло бы, учитывая, что сидел в главредском кресле ещё при коммунистах. И он никогда не потел. Даже сейчас, в яростном приступе не желавшего расставаться с летом сентября, на облысевшем бабаковском лбу не выступило ни капли. Когда Адам, постучавшись, приотворил пухлую стёганую начальственную дверь, главный, по своему обыкновению, дубасил по клавиатуре компьютера указательными пальцами. С механической пишущей машинкой – верной спутницей редакционных лет – Бабак сумел расстаться, но приёмы обращения с ней перенёс на новую технику, из-за чего клавиатура менялась не реже, чем раз в полгода.

- А, Адам? Отдохнул? - Привстав, Бабак указал ему на стул напротив. – Присаживайся. Есть идеи? Новые планы?

Как это характерно для главного редактора: задав стандартный вопрос об отдыхе, он даже не выслушал ответ. Жест прямой ладонью в сторону стула был типично вождистским. Как у статуи, которую под рёв толпы и размахивание национальными флагами убрали с площади Единения, когда Адам ещё в первый класс не ходил. Там даже пьедестала не осталось – сделали фонтан, разбили клумбы, и поди теперь догадайся, к чему призывал и что отрицал своей непререкаемой бронзовостью снесённый памятник…

- У меня тут для тебя работа. Интервью с Брониславом Майером.

Не ослышался ли он?

- Тем самым? Банкиром?

- Ну да. Что, разве надо объяснять, кто это?

- Погодите…

- Ну что ещё?

- Погодите-погодите. Моя рубрика посвящена теме морали… Вы хотите, чтобы я поговорил о его человеконенавистнических высказываниях? О том, какими путями он сколотил состояние?

Бабак смотрел на него пристально. Пришлось опустить глаза.

«Да почему? – вздымалось изнутри возмущение. - Что ты делаешь, Званский? Ты – известный журналист. Многие покупают “Вечерний труд” ради твоей колонки. Ты выступал на телевидении…»

Напрасно. Собственное достоинство, как обычно, улетучилось при соприкосновении с одним-единственным начальственным взглядом. Взамен приволоклась тупая ягнячья покорность.

- Адам, - размеренно и тяжело произнёс Бабак, и собственное имя в устах главреда показалось чужим. – Господин Майер готовится занять пост министра здравоохранения. Он много жертвует на благотворительность. Вот на эту тему и будешь задавать вопросы. Поподробнее расспроси, сколько он пожертвовал на операции детей с раком крови, ну и всё такое… В общем, держись в рамках.

«В рамках? А в какие рамки засунет наше и без того не лучшее в мире здравоохранение тот, кто считает, что “Дон Кихот” – это история болезни сумасшедшего, а не мировой шедевр? Что нужно выбросить из школьной программы все произведения, которые вызывают жалость к бедным, несчастным, униженным. Что человек сам себя обязан сделать сильным, счастливым, богатым, а если не сумел – его место на свалке».

Бабак выжидал, вознеся пальцы над клавиатурой.

Молчание застыло между Адамом и редактором, более массивное, чем начальственный стол. Вынырнуло, закруговоротилось прошлое: блеск солнца на позолоченной ручке, строгий голос директора школы, который непременно хочет выяснить, почему ученик Званский прогулял целую неделю… или ещё что-то более неприятное, зарытое в недрах памяти, наполняющее рот густой вязкой слюной.

- Если это всего лишь рядовое интервью, - сцементированные слюной челюсти с трудом раздвигались, – почему не поручить его стажёрке или тому же Конраду? Почему я?

- Потому что Конрад – это Конрад. – Клавиатура взорвалась пластмассовым перестуком. – Конрада если кто-то и знает, то исключительно из-за возмутительной истории с арийцами. А у тебя рубрика. Ты, тьфу-тьфу, не перехвалить, лицо нашей газеты. Вперёд! Действуй!

- Я… - будто с десяти метров в воду прыгаешь, - в общем, я отказываюсь.

Это должно было прозвучать мужественно. А прозвучало – никак. На грани шёпота, которого даже сам Адам не услышал.

- Ну вот, я так и думал, тебе два раза повторять не надо, – сказал Бабак. - Беги, действуй!

- Я не буду делать интервью!

На этот раз вышло громче. Не обратить внимания не получилось.

- Адам, - тоном очень доброго (в данный момент доброго) директора школы сказал Бабак, - ну что за тонкости? Майер – публичный человек, вечно на виду. Естественно, каждое его движение фиксируется. Может, когда-то и выходил за рамки законности. А может, это ему приписали. Что думаешь, остальные политики чище, чем он? Тот не ошибается, кто ничего не делает. Сам-то ты что, в туалет фиалками ходишь? У любого человека старше сорока лет отыщется не один скелет в шкафу. Главное, господин Майер может многое сделать для Савирии.

Вылив на склонённую голову Адама всю эту ахинею главредского сознания, Бабак пригвоздил его победным взглядом.

Это же чушь! Полная чушь. Легко опровергнуть всё вместе и каждый довод в отдельности… Но от того, что его опровержения никому не нужны, что Бабак прекрасно их знает, навалилась такая усталость, что Адам будто со стороны услышал с отвращением собственный капитулирующий голос:

- К какому сроку нужно интервью?

- Уже вчера, Адамек, как обычно, уже вчера. Звони. Договаривайся. О результатах сразу же сообщишь.

Адам должен был испытать кратковременный подъём духа, который всегда случался с ним в предчувствии нового задания. Но не испытал. Подниматься в воздух может белоснежный самолёт. Разве доступно это тряпке, о которую вытерли ноги?

- Желаю творческих успехов, – на прощание сказал Бабак, снова нацеливаясь разрушительными, как ядерные боеголовки, пальцами на многострадальную клавиатуру.

Мир, и до того затянутый серой паутиной, почернел. Нет, безо всяких метафор: почернел, будто смотришь на солнечное затмение через закопчённое стекло. «Вот и смерть», - спокойно подумал Адам. И не умер.

Молодые здоровые журналисты просто так не умирают. О такой роскоши, как смерть, им приходится заботиться самостоятельно.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)