ГОЛЕМ
Заглохший пруд

Заглохший пруд

Если бы мальчик Клаус, который завёл дружбу с тайным народцем, жил где-нибудь в другой деревне, от этого могло и не случиться беды. Скорее всего, ему никто не поверил бы. В крайнем случае, взрослые поругали бы его за ложь или, наоборот, похвалили за богатую фантазию — и вернулись к своим будничным делам. Да что такое вообще этот тайный народец, и есть ли он на свете? А если и есть, нам-то что за дело до него?

Но слишком издревле была заселена эта земля, где народ трудолюбив, а коровы тучны. И слишком любили историю пастор и школьный учитель. И приезжим здесь с гордостью показывали чернеющий вдали непроглядный лес, где германцы в шкурах и шлемах остановили натиск римлян, прыгая с деревьев на дисциплинированных воинов Квинтилия Вара и перерубая горло мечом — этих славных предков помнили. А временами то в слухах, то в намёках всплывала память о тех, кто населял эту землю ещё до германцев — и вообще до людей…

Первые признаки явились посреди полнейшего спокойствия. Ни с того, ни с сего взял моду лаять по ночам старый умный Цезарь — служака Цезарь, от которого раньше невозможно было добиться лишнего звука. Да, Цезарь — это уж не какой-нибудь вам пустолай, позвольте заметить!

— Цезарь становится стар, — говорила госпожа Дамменхербст.

— Должно быть, ежи или хомяки, — оправдывал доброго товарища господин Дамменхербст.

— Ежи? — подскакивал с места их сын Клаус. — Я изловлю ежа: пусть не донимает нашего Цезаря!

Цепной пёс, опустив на передние лапы вислые уши, поскуливал, словно извиняясь перед хозяевами. А потом всё начиналось сызнова. Зажиточный крестьянин, господин Дамменхербст выскакивал во тьму по четыре раза за ночь, вооружённый кремнёвым ружьём, в полной уверенности, что воры покушаются на его запасы зерна в амбаре, или ласка, а не то лисица, роет подкоп в курятник.

Однако запасы и домашняя птица оставались в неприкосновенности.

Напротив, казалось, чьи-то таинственные визиты полезны для хозяйства. Куры лучше неслись, у коров гладко блестела начищенная скребницей шерсть, а на их задних ногах и вымени не замечалось и следа навоза. А наичистейше вымытые окна даже в пасмурную погоду сияли так, будто снаружи в них било солнце, как на Троицын день.

Но Цезарь поскуливал, не умея изъяснить причины своего беспокойства.

— Дело нечисто, — твердила недоверчивая крестьянка.

— Бабьи бредни, — отмахивался муж.

— Я выслежу, на кого лает Цезарь, — сказал Клаус.

— Дитя моё, осторожность — прежде всего. Стоит ли подвергать жизнь опасности? Спи спокойно по ночам!

Для Клауса, тем не менее, дороже показалось не предостережение матери, а молчаливое одобрение отца. И то — надо же мальчику когда-либо становиться мужчиной! А Клаус растёт таким мечтательным, точно барышня: ему не во вред столкнуться с опасностью воочию. Тем более, что опасность, кажется, не чересчур страшна…

И правда, дивный ребёнок был этот Клаус Дамменхербст! Только не подумайте, что был он тих и благонравен, точно ангел, никогда не бегал, не кричал, не рвал одежду, не забирался на деревья и не дрался со сверстниками — всего этого хватало в избытке! Но что-то ещё в нём присутствовало — какой-то неведомый замес или, не исключено, примесь — что заставляло его выискивать в облаках и потёках дождя на стекле черты лиц, приветливых или пугающих, и часами наблюдать в своём воображении свободно рождающиеся подробности какого-то неведомого мира, а точнее, миров… Что взрослыми расценивалось как бездельничанье.

Взрослых занимали иные заботы. Им требовался добрый урожай, в первую очередь урожай и ещё урожай, и чтобы дождь не дал пшенице сгореть на корню, а вёдро не дало ей сгнить, и чтобы в доме был достаток — и тогда можно от всей души поблагодарить в молитве Бога и попросить у него новых благ. И к чему другие миры и места, когда можно столь надёжно существовать сейчас и здесь?

Посреди ночи, встав с постели (спал он на сундуке, тогда как единственная в доме кровать, похожая на глубокий ларь, отводилась родителям), Клаус поспешно оделся. Цезарь пока не подавал признаков беспокойства. В глубине двора чёрной глыбой громоздилась его будка, не звякала цепь. Мальчик уселся рядом с будкой, завернувшись в отцовскую куртку, чтобы упастись от росы, и задремал.

Времени прошло ровно столько, чтобы увидеть один сон — ведь не спать целую ночь, что ни говорите, а в детстве это слишком долго! Пробудился Клаус даже не от лая собаки, в эту минуту особенно остервенелого, а от того, что перед ним по земле проскользнуло какое-то маленькое существо, высотою, должно быть, не больше кошки. По ощущению, однако, оно не напоминало никакое животное: от тех исходит тепло, от него — холод. Но что-то сходственное с животным было в нём: взгляд Клауса, ещё сонный, удержал расплывшийся по воздуху в полосу от быстроты бега огненный блеск зеркально-бесстрастных крохотных глаз…

Словно получив прутом по икрам, Клаус подпрыгнул и бросился в дом.

Наутро, пробудившись под одеялом, куда вчера он, полностью одетый, забился с головой, Клаус не стал рассказывать родителям о ночном похождении, стыдясь своего испуга — и того, что он так и не изловил нарушителя спокойствия. Он тут же подумал разыскать возле будки следы, указывающие на то, кем должно быть неведомое существо.

Как назло, всё утро отец и матушка вперебой нагружали его разнообразнейшими поручениями. Так что, когда Клаус наконец выбрался к собачьей будке, солнце стояло высоко. Под сенью ореха было зелено и безветрено. Цезарь лизнул маленького хозяина в щёку. Мальчик всегда охотно играл с собакой, но сейчас не до игры ему было: он искал следы.

Какое разочарование! Следы, если ночной гость таковые оставил, были затоптаны курами и коровами, да и Цезарь, неуклюжими мохнатыми лапами, внёс свою лепту. В сердцах Клаус ударил кулаком по земле и вскрикнул: что-то впилось ему в ладонь. Что-то, горящее в лучах солнца таким же точно красноватым светом, как и глаза ночного существа…

Не веря себе, Клаус осторожно сжимал пальцами крошечную корону красного золота. Она казалась изготовленной из тончайшей золотой проволоки. Так тонка и нежна, что, мерещилось, её можно смять лёгким прикосновением — но на деле так прочна и тверда, что её зубец пропорол мякоть едва не до кости. Посасывая рану, Клаус вертел перед глазами изумительную вещицу, и боль его умерялась восхищением.

Когда же он отвёл взгляд от короны, то вовсе позабыл о пораненной руке. Потому что перед ним в тени орехового дерева, овеваемый солнечными всплесками, стоял некто, кого невозможно было не счесть настоящим владельцем короны. Описать его облик так же невозможно, как передать исходящее от него ощущение совершеннейшей чуждости всему, что мы привыкли встречать на жизненном пути в этом мире. Ибо привычные разграничения "человек — животное — неодушевлённый предмет" для него не подходили: он совмещал в себе черты всех трёх классов.

Оставайся он неподвижен, его было бы легко спутать с комьями глины, кое-как налепленными один на другой: так тёмно-землист был цвет его кожи, покрытой морщинами и складками, точно рассохшаяся глина — трещинами. Но бурый пух между острых ушей, желтоватые коготки на пальцах и подвижность круглых глаз, при свете дня оказавшихся чёрными, мерещилось, выдавали принадлежность к животному царству. Что же касается одежды — о, так выделать кожу, сшить из неё куртку, штаны и плащ, а, главное, с таким достоинством носить это всё не сумел бы никто, кроме человека!

Испуганный неожиданным гостем, и в особенности белыми частыми зубами внутри его рта, Клаус поспешно протянул ему корону; но гость отказался величественным движением тёмной ручки с кривыми пальчиками:

— Сын человека, оставь себе эту безделушку. Ты держишь военный трофей; носивший корону мой соперник давным-давно превратился в песок, и победа утратила свою сладость. Если вещица тебе по вкусу, я доставлю тебе целую гору таких же и ещё более ценных — ведь красное золото у нас ценится невысоко.

— У кого это "у нас"?

— У нас — у гномов.

Конечно, Клаусу, как и всем детям, рассказывали сказки с упоминанием гномов. Но он никогда не слыхал, чтобы гномы на самом деле являлись людям, хотя втайне он не прекращал на это надеяться. И теперь страх перед неизвестным сменился радостью:

— Так ты, оказывается, гном! А как тебя звать?

— Истинные имена гномов для вас недоступны: в нашем языке есть звуки, которых вы не можете слышать и произносить. — Голос гнома был действительно совершенно своеобразен и изображал среднее между писком и щебетом. — Но ты можешь называть меня — Фердинанд.

Клаус невольно улыбнулся, настолько не подходило пышное звучание этого имени вылепленной из грязи фигурке, и гном засмеялся вместе с ним, ничуть не обижаясь. Чёрные пронзительные глазки скрылись в складках век, и растрескавшееся личико обнаружило непредсказуемое добродушие. Даже острые белые зубы перестали устрашать. Ведь собачьи клыки тоже способны показаться угрожающими, а сыщите на свете друга преданней собаки!

Цезарь тем временем чуть не охрип от лая. Невиданное существо будоражило его натуру: сорвись он с цепи, от гнома полетели бы клочья — или, по крайней мере, тот начисто лишился бы своей кукольной одежды. Поэтому Фердинанд, на правах нового знакомца, предложил Клаусу побеседовать в другом месте, на что он охотно согласился:

— Пойдём на пруд!

Широкий чистый пруд, гладью вбиравший прибрежные ивы, считался достопримечательностью деревни. Женщины белили холсты на его берегах, дети купались с весёлыми криками, а старики приходили полюбоваться этим зеркалом, в котором мир преломлялся моложе и первозданнее.

Не случайно позвал сюда Клаус нового приятеля: до встречи с гномом пруд был самым необычайным, что он видел в жизни. При взгляде в глубину пруда, как и при взгляде на гнома, рождалось непривычное чувство: будто ты спал, а сейчас вдруг проснулся — в неведомой местности, где может случиться всё, что угодно, и от этого, пополам с испугом, зябко и освежающе пробирает восторг.

"Вот бы кто-нибудь увидел, как запросто я иду с гномом!" — размечтался Клаус. Но Фердинанд не дал ему предлога возгордиться: глинисто-коричневая фигурка так ловко примерялась ко всем неровностям дороги и обочины, что заметить её, если не знать заранее, куда смотреть, было невозможно. Теперь понятно, отчего никто не мог понять причину лая Цезаря! Фердинанд стал видим, только когда остановился посреди зелёной травы, и обок с ним плюхнулся на траву Клаус.

— Отчего ты повадился к нам? — спросил мальчик. Гном укоризненно покачал головой, словно этот вопрос был верхом неблагодарности:

— Ты обиделся на меня за то, что я дразню твою собаку? Но я не дразнил её. Просто глупый зверь не понимает того, что выходит за пределы его представлений о мире. Увы, этим порой страдают не только собаки, но и люди: они гонят, проклинают, подвергают насмешкам всё, что отличается от них. Так же они некогда поступили с гномами. Но гномы добрее: мы первые протягиваем вам руку во имя возобновления старой дружбы.

— Но я не хотел сказать ничего дурного… А что это за старая дружба?

И Фердинанд поведал Клаусу о том, как была начата и разорвана дружба между людьми и гномами.

Первый рассказ гнома

Раскалённые угли

В старину в этой местности, Клаус, людей было немного, а домов — и того меньше, и стояли они посреди дремучих лесов. Как попали сюда люди — загадка, не имеющая разгадки. Возможно, они были созданы здесь, на месте, из деревьев: мужчина — из берёзы, женщина — из ольхи. Но также вероятно, это было племя, не устоявшее в борьбе с врагами и загнанное туда, где трудно было выжить, а ещё труднее — жить. День напролёт можно было идти и идти, и не встретить ни единой живой души, кроме лис, волков и птиц. Поэтому сам ты, Клаус, догадываешься: нелегко было бы сынам и дочерям человеческим уцелеть без помощи гномов.

И мы пришли к людям! Сжалясь над их бедственным состоянием, пришли скрытно — ведь тому, кто благороден, не нужна слава, когда он творит добрые дела. Подобно вам, ваши дальние предки заметили, что хозяйство их налаживается лучше, чем они сами в состоянии были бы его наладить — и дивились: кто это им помогает?

Но ваши предки находились ближе, чем вы, к основам правды мира. Они не стали травить нас собаками, а принесли жертву тайным существам — помощникам. В меру сил, они оставляли нам, которых стали называть почему-то "гномами" (с тех пор мы носим это имя) то мисочку молока, то ломтик хлеба с сыром. Так мы впервые отведали подношений, которых, несмотря на всю их убогость, не сыщешь в подземном мире, где тускло блестят и посверкивают среди вечной черноты прожилки металлов и драгоценные камни.

Мы богаты, Клаус…

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Нужно быть глухим, чтобы не услышать: "Клаус, принеси свежих яиц из курятника! Клаус, а кто это забежал в комнату в грязных башмаках?" Да, так вот: мы безмерно богаты и безмерно знатны. Мы считали себя выше людей и помогали всего-навсего — снисходительно. Однако скоро почувствовали, что в вас, людях — неуклюжих плотских существах, — ваших жилищах, хлебе и сыре, любви и дружбе есть какая-то неразумная и даже неблагородная, но приятная теплота. Эта теплота заставила откликнуться те стороны наших внутренних сущностей, о которых мы не подозревали — и нам радостно стало отдавать малую службу за малую мзду.

Понемногу человеческая укоренённость в гуще леса расширялась и расцветала — благодаря нам. Дикие звери не тревожили скот и не утаскивали заблудившихся детей, в очагах не угасал огонь под вкусными яствами, лихорадка не нападала на жителей селения… Лесные люди стали сильными, румяными, непугливыми. А гномы, гордясь плодами своего труда, всё чаще показывались людям, и те привыкли к нашему облику, который больше не казался им безобразным.

Да, ещё чуть-чуть — и гномы с людьми зажили бы в добром согласии. Ведь, объедини два племени, земное и подземное, свои силы — какая преграда устояла бы перед нами?

Но, к сожалению, племя людское не думает о высоких целях и подвержено соблазнам. Достаток развратил лесных людей: они стали грубы, надменны и уже воспринимали как должное то, что с нашей стороны было искренним, свободным даром. Уже не редкость было услышать: "Эй, гном, почему плохо вычистил свинарник? Смотри, будешь лениться, оставлю без ужина!"

Нам следовало бы сразу объясниться и, быть может, люди бы раскаялись и увидели в нас друзей, а не слуг. Ведь это смешно: если бы гномы захотели, то легко превратили бы людей в своих рабов! Но одни из нас были слишком застенчивы, другие — слишком надменны, чтобы объяснять очевидное, и продолжали трудиться, надеясь своим терпением смягчить сердца. Наивные! Люди от этого только наглели.

И, наконец, случилось то, что положило конец едва начавшемуся добрососедству. Стыд обуревает меня, когда я приступаю к рассказу о горестном происшествии. А тебе станет ли стыдно, сын человека?

Каждый из гномов был приписан к одному дому, одной семье. Вот и гном по имени Альвис прижился, словно кошка, в доме, принадлежавшем бездетным старикам. Люди они были почтенные, с Альвисом обходились учтиво, и он относился к ним с полным доверием. До такой степени, что, переделав все домашние дела, любил прикорнуть возле очага с полуночи до рассвета. В обязанности служанки входило ставить вечером в двух локтях от огня его любимую железную скамеечку, чтобы она нагрелась и гном мог понежить на ней свои сырые подземные кости…

Эта служанка была внучатая племянница старушки, взятая в дом сирота. Работой её как родственницу не нагружали, за неё потел Альвис. Так что у девчонки оставалось время на бездельничанье, наряжанье и всевозможные шалости. Старики ей всё прощали, видя в ней внучку, которой обделила их судьба.

Девчонка страсть как любопытствовала подглядывать за гномами. Считала она их за оживших кукол или маленьких домашних зверьков, предназначенных для её развлечения — трудно теперь выяснить. Одно несомненно: Альвис, несмотря на своё добродушие, тяжело страдал от её любопытства.

Всякий раз, когда гном, напевая неслышные наши песни, занимался хозяйством, или, наработавшись, присаживался отдохнуть, он не был в безопасности от того, чтобы его не попытались схватить, притиснуть к груди и завернуть в пелёнки, как младенца. Он мог бы превратить нахалку в камень, но не привык обижать людей и, тем более, их детёнышей. Поэтому Альвис всего-навсего переговорил с хозяевами и попросил, чтобы его, которому скоро сравняется шестьдесят тысяч лет (у нас — далеко не старость, но возраст зрелый), не превращали в игрушку.

Старики, несмотря на любовь к племяннице, рассердились и позвали девочку в комнату. О чём говорили — никто не слышал, но служанка вышла оттуда, размазывая слёзы по горящим щекам.

Самолюбивой девчонке, чьи прихоти так долго поощрялись, трудно было перенести упрёки, причиной которых стал какой-то ничтожный гном! И она решила отомстить.

В ту ночь старики, страдавшие бессонницей, особенно долго не засыпали. Надтреснутыми голосами говорили о том, как хорошо было бы, чтобы их прах закопали где-нибудь рядом с лесом, и ещё о том, что, хотя они готовы в дорогу каждый день, неплохо было бы дожить до весны, ещё раз вдохнуть оттаявшие запахи смолы, земли, идущего на водопой стада… Так они беседовали — когда их тихий разговор прервал КРИК!

Мой голос тебе кажется смешным, Клаус. Это оттого, что ты не испытал, как кричат гномы! От звука, похожего на вихрь, что пронёсся через весь дом, задрожали брёвна, а фундамент распался на куски…

Что же сделала девчонка? Железную скамеечку, на которой любил спать гном, она пододвинула к огню ближе, чем обычно, и вдобавок насыпала на неё железным совком раскалённых углей из очага. А когда скамеечка, вобрав в себя жар, засветилась малиновым светом, — смахнула угли и отодвинула её на привычное место.

Пользуясь кочергой, чтобы не обжечься.

Когда Альвис, сам не свой от множества хозяйственных дел, приплёлся к очагу, где привык находить покой, скамейка приобрела прежний вид. Одним прыжком издали гном, как обычно вспрыгнул на неё — и ещё в полёте ощутил ужасающий жар, но остановиться уже не смог. Когда он упал на ставшее для него пыточным железное ложе, вся левая часть его тела зашипела, скрючилась и оплавилась. Я встречался с Альвисом. Он так и остался кривобоким на всю жизнь.

Так громко закричал от боли Альвис, что дом разрушился, насмерть придавив стариков и девчонку, так и не успевшую понять, что стала жертвой собственной злой проделки. Огонь из очага перекинулся на брёвна. А выбравшийся из-под обломков Альвис, припадая на обожжённую ногу, бежал сквозь селение, вслух проклиная людскую неблагодарность.

Внимая его жалобе, гномы покидали человеческие дома и следовали за ним. Они принесли с собой так много, а не взяли ничего — с врагов не требуют платы. Чаша терпения переполнилась. И часа не прошло, как в селении не осталось ни одного гнома.

Вот правда о том, почему мы постарались отвыкнуть от людской теплоты, которая стала казаться нам лживой, и долго избегали человеческих жилищ. Но я — из тех, кто верит в добро. Не получилось однажды — попробуем снова. Не случайно я избрал твой дом, Клаус. Ты добр, и ты мечтателен. Если в первый раз дитя человека разрушило дружбу, то, возможно, во второй оно её восстановит?

***

В глубине пруда проплывали тусклые облака, словно обращённая внутрь пена. Клаус уткнулся взглядом в гладь пруда, избегая смотреть на Фердинанда — так стыдно было ему за незнакомую девчонку, похожую, должно быть, на Анхен, что вечно дразнит его за чересчур кудрявые для мальчика волосы. Что ни говори, отец прав: женщинам нельзя доверять важные дела, мужчины всё-таки разумнее.

— Можно рассказать об этом моим отцу и матушке?

— Конечно же! А сейчас скажи, что я в силах для тебя сделать?

Клаус сообразил, что, убежав на пруд, не успел, как велено, вычистить курятник от помёта (каковое занятие крепко недолюбливал), и робко намекнул на это своему новому другу.

— Но если это тебе неприятно…

— Какие пустяки, Клаус! Что для нас куриный помёт — под землёй мы привыкли к вещам, показавшимся бы вам несравненно более отвратительными… Курятник будет вычищен. А ты можешь пока искупаться. Только не слишком задерживайся, не то подумают, что тебя, чего доброго, похитили разбойники.

***

— Где ты был, сынок?

— Ходил на пруд искупаться, матушка.

— А как насчёт кур?

— Всё исполнено, матушка. Пойдёмте, посмотрите.

Госпожа Дамменхербст готовилась уже отчитать сына, но то, что она увидела в курятнике, заставило её открыть рот и незамеченным ею самой движением вытереть о передник мокрые от стирки руки. Курятник был чист, словно дворец — сказочный дворец, имеется в виду, потому что дворец курфюрста, который госпожа Дамменхербст видала, когда восемь лет назад ездила с мужем в столицу на ярмарку, чистотой не отличался… Осторожно, едва прикасаясь, она провела пальцем по деревянному шесту, подпирающему крышу, который вдруг стал так гладко отполирован, что приобрёл отблеск золота.

— Неужели ты сам это сделал, мой маленький Клаус?

— Не совсем, матушка. Мне немного помогал гном.

Госпожа Дамменхербст отдёрнула руку от шеста, как если бы дерево вдруг покрылось каплями яда.

— Гном? Какой гном? Что ты опять придумал о гномах?

— Я ничего не придумал, матушка. Гнома зовут Фердинанд, и это он приходит помогать к нам по ночам. Он добрый и не виноват, что Цезарь на него бросается. Цезарь, наверное, принимает его за кошку или белку. Люди обидели гномов, поэтому гномы долго скрывались от них…

И тут же Клаус поведал своей матушке то, что услышал от Фердинанда на берегу пруда.

Лицо у госпожи Дамменхербст стало, как у маленькой заблудившейся девочки, а брови то сходились, то расходились, накладывая на лоб прямые морщинки. Наконец она неуверенно вымолвила:

— Не знаю. Я не помню древних времён, и, возможно, то, что рассказал тебе гном — правда. Но я запомнила из детства другую правду, и она — о том, как опасно людям иметь дело с гномами.

Рассказ госпожи Дамменхербст

Стеклянная бутылка

Мне-то на моём веку не доводилось встречаться с гномами — Боже упаси! Я прогоню маленькую тварь метлой, если увижу. Но вот от дедушки я слышала то, что он слышал от своего прадедушки, а уж то самое приключилось с собственным его приятелем, когда в молодости прадедушка был рудокопом тут поблизости, в Везерских горах.

Этот его приятель, тоже рудокоп, по имени Франц, происходил вроде бы из горожан, а почему пришлось ему заняться тяжёлым горным делом, прадедушка вроде бы как не пояснил. Только известно доподлинно, что у Франца была жена, Трина, тощая, как вот эта подпорка, и со слабой грудью, и куча ребятишек мал мала меньше, и чтобы прокормить их всех, он гнул спину, углубляясь во внутренность угрюмых гор.

А Трина, его ожидая, смотрела в окно, и хоть солнце стояло в полуденном зените, торопила закат, потому что после заката прекращалась работа в горе, и Франц возвращался домой. И хоть иногда он поколачивал её, вспоминая прежнюю городскую жизнь, но всё же был ей добрым мужем и хорошим отцом её детей.

И вот однажды он пришёл домой, и сбросил на пороге своё повседневное тряпьё, которое надевал, когда отправлялся работать, и громко крикнул:

— Эй, Трина, тащи мне надеть чего покрасивее! Скоро мы перестанем мыкать горе!

Но лицо его и голос не были при этом веселы.

Трина принесла воды с губкой, и, обтерев мужа, обрядила его в праздничную одежду, и поставила на стол хлеб и кашу, и только после этого спросила:

— Почему ты говоришь о том, что скоро мы избудем горе, а сам невесел?

— Сейчас, погоди. Какую сначала, радостную весть или недобрую?

— Сначала радость — она так редка в нашей жизни.

— Так знай: сегодня я наткнулся на золотую жилу.

Трина ахнула, а муж продолжал сидеть туча тучей.

— Но, конечно, всё отберёт хозяин?

— Хозяину я доложил. Он поразился, что я встретил золото там, где оно не предполагалось, допустил, что, должно быть, во мне сидит особый дар, и поручил мне разработать эту жилу, посулив изрядную долю от прибыли.

— Но ведь это хорошо!

— Как нельзя лучше, — простонал Франц, уронив голову на грудь.

— Да что с тобой, наконец!

— Если ты выслушаешь…

— Да я давно уж слушаю. Признайся! Ведь я твоя жена, и ты должен доверять мне больше, чем собственной подушке.

— Сегодня со мной дважды случилось необычайное. Первое — я нашёл золото среди тех пород, где оно не водится. Второе — повстречал гнома.

— Что?

— Пониже того участка штольни, где блеснуло мне золото, на стене пустая порода образовала замысловатый узор наподобие мерзкой сморщенной рожицы. И, как только я ударил кайлом по стене, рожица ожила, задвигалась, и её обладатель живенько выскочил и стал передо мной на коротких отвратительных ножках. Он был одет, как рудокоп, только его короткий плащ с капюшоном сшит был не из ткани, а отлит из мягкого железа и светился ярче масляного фонаря.

"Уходи отсюда, человек! — потребовал он. — Ты случайно наткнулся на ход, ведущий в сокровищницу короля гномов. Неисчислимые бедствия суждены тому из наземных, кто вступит в её пределы!"

И при этом размахивал крошечным молоточком… Видит Бог, Трина, я не испугался его молоточка: он не мог бы им причинить серьёзный вред взрослому мужчине моего роста. Но было в его мелкости и быстрых движениях что-то столь гадкое, что я отодвинулся, как от змеи. Скорее от неожиданности, чем собираясь убить, я занёс над его головой кайло — он впрыгнул обратно в стену и пропал.

— О чём здесь печалиться, муженёк? — фыркнула Трина. — Ты же сам сказал, что это создание мало и ничтожно. Разве оно способно исполнить свои угрозы?

— Да, легко тебе болтать! Если бы ты только видела его сморщенную, точно пустой кошель, физиономию, широкий глумливый рот и крохотные глазки…

Трина обвела взглядом внутренность дома, где не хватало даже того, что повседневно необходимо, а из предметов, которые не приносят пользы, но украшают жизнь, не было совсем ничего, спавших под одним драным одеялом худых и бледненьких детей, и застонала:

— Я вижу! Вижу, что если ты откажешься от работы, нам придётся идти по миру!

— Не надрывай мне сердце, Трина! Разве я отказался? Завтра на рассвете я пойду в штольню и буду разрабатывать жилу, насколько её достанет. Но не проси, чтобы при этом я был весел. Потому что на душе у меня неспокойно.

Жила, которую счастье или злосчастье подарило Францу, принесла изрядное количество унций золота. Хозяин был доволен и даже выплатил Францу и его семье кое-что на бедность. На эти деньги Трина с гордостью приодела детей и мужа и купила себе красивую шаль. Однако, возвращаясь из горы, Франц с каждым разом становился всё мрачнее, хотя это казалось почти невозможно.

— Я то и дело замечаю мерзкого гнома! То он строит мне рожи из пустой породы, то его сверкающие глазки подмигивают среди крупиц золота… Поутру ноги отказываются нести меня внутрь горы — и всё-таки я иду! Настанет ли этому конец? И если да, то чем это кончится?

Трина плакала, обнимая мужа, но потом начинала просить, прижимая руки к слабой груди, в которой что-то клокотало и всхлипывало:

— Пожалуйста, потерпи ещё немного! Иссякнет же когда-нибудь золотоносная жила? Но если ты откажешься разрабатывать её сейчас, хозяин ничего тебе больше не заплатит. Посмотри на Гансхена — у него снова вчера был жар, и знахарка говорит, он нуждается в дорогом лекарстве. А Трудель — ведь она совсем невеста, её нужно красиво одевать, о приданом я уж и молчу! Ах, дорогой муженёк, неужто навеки мы погрузимся в нищету?

И Фриц, полный недобрых предчувствий, снова шёл внутрь горы… А золотоносная жила становилась всё шире и шире…

Так продолжалось до того полудня, когда в двери дома рудокопа Франца постучали. Трина насторожилась: супругу возвратиться было ещё рано, да и стучал он иначе.

— Трина, беда! Твой Франц… Штольню, где он работал, завалило.

Ты, Клаус, был ещё мал и, должно быть, не запомнил, как хоронила твоя тётка, моя старшая сестра, своего мужа, как она целовала мёртвого, как обнимала гроб — да и рано тебе было запоминать. Невесёлые это дела! А всё же я скажу тебе, что даже такого последнего утешения была лишена тощая Трина: когда разобрали завал, тело Франца не нашли. И золотоносная жила сгинула, словно её не было.

И вот, поглядите на милость! Вместо того, чтобы оплакивать покойника, Трина бегает то к хозяину, то к друзьям Франца, падает в ноги, хватает за одежду:

— Мой муж не погиб! Его утащили гномы за то, что он раскрыл их подземную сокровищницу! Гном приходил к нему и предостерегал, как только он наткнулся на золотоносную жилу — будь она трижды неладна вместе с моей жадностью!

От неё отстранялись.

— Что же поделать, Трина! Если речь зашла о гномах, то с маленьким народцем рудокопам не тягаться: ведь на деле они, а не мы — истинные владельцы горы.

Один только человек не прогнал Трину — впрочем, был ли он вправду человеком? Если гномы ростом, как известно, ниже людей, то немолодой выходец из Тироля с чудной фамилией Фюзехуде выглядел великаном, тремя головами выше самого рослого парня у них в посёлке. Он читал книги, ловил птиц голыми руками и мог определить по следу девушки, при ней ли ещё честь надеть на свадьбу белый веночек, и, конечно, ежели бы не крайнее несчастье, никогда бы Трина и близко к его дому не подошла.

Впрочем, Фюзехуде отнёсся к ней участливо.

— Не в моей власти отыскать твоего мужа. Но я сделаю так, что ты сама его отыщешь. Не испугаешься?

Представив своего Франца, который мучается где-нибудь в горе, и осиротевших детей, Трина молча замотала головой, и Фюзехуде дал ей душистого настоя, от которого, едва допив чашку до половины, она рухнула на пол и заснула.

Ну и удивительным же выдалось её пробуждение! Где это она, в каком странном месте, под каким небывалым деревянным небом? И едва ли не больше всего её поразило, что Фюзехуде окончательно выдал свою сущность, превратясь в несомненного великана, склонившего над ней своё нелепо-огромное лицо, на котором нос возвышался над провалом рта, точно журавль у колодца.

— Ну как, Трина, готова? — грянул со всех сторон голос Фюзехуде, точно гром в грозу. — Сейчас отнесу тебя к тому месту, где пропал твой муж, и ты, будь любезна, потрудись найти отверстие, сквозь которое приходил к нему гном!

Тут только Трина догадалась, что не Фюзехуде вырос, а она уменьшилась, ростом уподобясь гномам. Но некогда ей было размышлять над этим: так обезумило несчастную Трину желание спасти своего Франца, что ни о чём другом она и думать не могла.

Сказано — сделано. Вот так и очутилась Трина в той штольне, где пропал Франц; она казалась ей подземным дворцом, своды которого пропадали в темноте. Обойдя штольню кругом, она наконец подметила треугольный участок, где темнота становилась гуще. И туда она вошла — точно провалилась.

Бедная Трина не захватила с собой никакого огня — разве в состоянии была бы она унести крошечными ручками лучину или восковую свечу? — поэтому ей пришлось продолжительное время обходиться без света, придерживаясь, чтобы не сбиться с пути, за стену, по которой стекали струйки воды, казавшиеся ей целыми потоками. На её счастье, ход не разветвлялся, иначе Трина точно бы заблудилась и сгинула.

Долго ли, коротко ли она шла, внутри каменного крысиного лаза сделалось светлее, и происходило это, мой милый Клаус, оттого, что в стенах забрезжили вделанные в них драгоценные камни. Что ни шаг, они становилось всё крупнее и светились всё яснее, приближая ночь к дневному сиянию. И вот уже впереди открылась большая пещера — а была ли она и вправду так велика, мудрено сказать, только махонькой Трине померещилась немалой. "Наверное, здесь хранятся сокровища короля гномов", — решила Трина и приготовилась увидеть слитки металлов и горы рубинов и алмазов. Но что ей предстало, о, что предстало! От этого зрелища женщина более слабая лишилась бы чувств, да не за тем Трина сюда пришла.

Вся пещера освещалась тем же подземным светом, что сопровождал её на пути сюда, и он отражался от стекла, да-да, стекла! Ты знаешь эти глиняные бутылки, узкогорлые, а в основании широкие, в которых бродячие торговцы разносят вино и уксус — так вот, подобные бутылки загромождали всю пещеру, однако не глиняные, а стеклянные. И внутри них содержалось совсем не вино, не уксус, а люди! Точно такого же роста, как Трина после колдовства Фюзехуде, — но, судя по одежде и виду, люди, а не гномы.

Одни ещё шевелились и поднимали головы, другие были мертвы уже давно, от третьих остались только горстки костей, припорошённые истлевшей одеждой. В некоторых бутылках на стекле изнутри темнели полосы — их обитатели царапали стекло, пока кровь не пойдёт из-под ногтей.

Шатаясь, перебегала Трина от одной бутылки к другой, пока не нашла всё-таки своего Франца. Прилипнув обеими ладонями к стеклу, он вглядывался в пустоту и ничем не показал, что узнал женщину, из-за которой он был обречён томиться в этом гадком месте до самой — вероятно, скорой — смерти.

— Франц! Франц! Это я, Трина!

Тщетно! Ни единого звука не проникало сквозь толстое стекло. Но Франц заметил свою Трину и в отчаянии заметался внутри, как мелкий зверёк или насекомое, которых вы, мальчишки, иногда сажаете в коробочки. Раскрывая рот, он показал, что хочет есть и пить, и что ему не хватает воздуха. Потому что, хотя бутылки стояли откупоренные, но воздух в подземелье всегда нездоровый, это известно любому рудокопу…

Те, кто знали Трину, ужаснулись, встретив её вернувшейся из подземелья — так всклокочены были её волосы и таким отчаянием истекали глаза. Трудно было поверить в её обрывочные крики о тюрьме, которую гномы устроили для людей. Уж не сошла ли вдова с ума?

Но слишком часто пропадали в Гарце люди, посещавшие гору, и слишком загадочно исчез Франц. К тому же и Фюзехуде поручился за здравость Трининого рассудка — а он вёл счета у хозяина, и на его слово можно было положиться. Поэтому, согласившись на бесплатную работу, товарищи Франца принялись раскапывать тайный ход в указанном месте.

К тому времени, как они принялись за дело, миновала уже целая ночь и утро.

— Скорее, скорее! — торопила Трина, похожая не то на ведьму, не то на сумасшедшую старуху. — Гномы проведают и опередят вас!

Она прижимала к себе под шалью кусок хлеба, чтобы тотчас же покормить своего Францхена, не дожидаясь, пока Фюзехуде снова сделает его большим.

И действительно, рудокопы, работая споро, вскоре после полудня наткнулись на пустое место в горе… Но как только они пробили стену пещеры, с её свода обрушился слой камней. И страдания тех, кто томился внутри стеклянных казематов, прекратились.

Трина после того недолго зажилась на свете: болезнь, что шевелилась внутри груди, в полгода сожрала её. Осиротевших детей хозяин, во искупление своей вины и предотвращение кары Божьей, взял на воспитание. И золото, которое накопал их отец, пошло на то, чтобы поставить их на ноги. А останки пленников пещеры пастор сложил в самый маленький детский гробик и похоронил, прочитав над ним из Библии.

Поэтому прошу тебя, сыночек: не вздумай водить дружбы с гномами! Не нужна нам их помощь. Жили без них, и дальше проживём.

***

На чьей стороне правда? И кому верить? Страшной и жалостной показалась Клаусу история Франца и Трины, но в истории, поведанной Фердинандом, тоже чудилось что-то истинное, что невозможно пропустить мимо сердца. Вот бы поделиться сомнениями с гномом! Но, как назло, Фердинанд куда-то исчез, предоставив мальчику решать самому.

"Отец! Вот с кем я ещё не советовался!"

Долго ждать не пришлось. Едва отец пришёл домой, мать накинулась на него, требуя, чтобы он своей домашней властью воспретил сыну знаться с гномами. Сын перебивал её, расписывая добрый нрав Фердинанда и людскую неблагодарность, и оба подняли такой шум, что господину Дамменхербсту пришлось приложить усилия, чтобы понять, что стряслось.

— Ба! — воскликнул господин Дамменхербст. — Гномы! Что нужно этим стихийным духам от человека? Духи воды — золотокудрые ундины — слыхал, иногда влюбляются в рыцарей или рыбаков; духи огня — саламандры — покровительствуют искусствам и ремёслам; озорные духи воздуха — сильфы — частенько подшучивают над путниками… А вот духов земли — гномов — обычно считают нелюдимыми: чем реже встречаться с человеком, тем для них отраднее. И вдруг гном сам забрёл к нам на двор? Трудно поверить!

— Отец, — задал Клаус вопрос, который с самого начала беспокоил его, — а кто такие гномы? Что это значит — "духи земли"? Почему Фердинанд обмолвился, что они древнее и знатнее нас, людей?

— Видишь ли, Клаус, — откашлялся отец, — когда я был чуть постарше тебя, я всё это отменно знал, а сейчас, боюсь, подзабыл. Надо бы мне сходить и посовещаться с другими, чтобы мы друг другу напомнили. Заодно и оповещу всех, что в округе завелись гномы.

И долго в тот вечер, даже после того, как смерклось, почтенные отцы семейств — и господин Дамменхербст, и господин Видекен, и господин Кнобстмайер, и заезжий господин Кокошка, дальний родственник жены трактирщика, и пастор, и школьный учитель — собравшись в трактире, попыхивали короткими глиняными трубочками, и вели беседу, позабыв про пиво, которое выдыхалось в высоких вместительных кружках.

Что же они припоминали? Может, то, чего никогда не бывало?

Рассказ отца

Кости, плоть и кровь

Ты уже большой, Клаус, и должен знать, что Господь создал человека только на шестой день творения. Он сразу же дал Своему лучшему созданию власть над вселенной — но, несмотря на всю красоту и могущество, человек не был первенцем. Животные созданы раньше человека, деревья и травы созданы раньше человека. А небо и земля сотворены намного раньше человека — несравненно раньше… Поэтому, если знатность рода определять древностью, то человек среди всего обширного мира — ничтожный, совершенно незнатный новичок.

Но много ли значит древность в таких случаях? Бог создал человека по Своему образу и подобию и подчинил ему все стихии, чтобы те были покорны человеку, как человек покорен Богу. А ещё наделил его Своим свойством — способностью творить. Должно быть, потому что предназначал для человека славную участь: продолжать божественное творение мира.

Однако человек не сумел остаться верен своему предназначению. Поддавшись Сатане, он ослушался Бога и за то был изгнан из рая. Отныне природа ему не повиновалась. С невольным страхом смотрели Адам и Ева на ставшие враждебными небо, землю, огонь и воду. А их потомки старались задобрить грозные стихии жертвоприношениями…

Должно быть, говорит наш пастор, так и появились духи земли, воды, воздуха и огня. Ведь человек вырезает себе ложных богов из древесины страхов и заблуждений. Стоит поверить в чудовище всеми внутренностями, всей мыслью, вообразить его жёсткие когти и каждую чешуйку его брони, соорудить ему алтарь, на котором приносить кровавые жертвы — и чудовище тут как тут! Потому что Творец не отнимает у человека способность творить — даже когда человек использует этот дар не на пользу себе, а во вред.

Гномы — существа долголетные, но не вечные; умирая, они превращаются в песок или в камень, и больше от них ничего не остаётся, потому что у них нет бессмертной души. Да они и не желают иметь её, презирая людей. По сравнению с теми, кто живёт на поверхности земли, гномы действительно премного одарены премудростью. Стоит поверить, что они ближе всех находятся к некоему тёмному сердцу — сердцу глубины. Оттуда черпают они свою власть над металлами, и оттуда же — странные предания, знания и песни, которые иногда заимствуют от них поэты и сказители человеческого племени — и тем смельчакам они приносят погибель, рано или поздно…

Рассказывают, что давным-давно, ещё в те времена, когда жители наших места называли себя просто людьми, отделяясь тем самым от богов и стихийных существ, — так вот, ехал тогда по равнине один всадник. Красные поводья были у его коня, а лицо его не выглядело усталым, хотя он проскакал целый день без передышки. Неподвижным было то лицо, и мы не прочли бы на нём никаких чувств, даже если бы захотели, потому что не в состоянии читать по лицам с такими древними чертами.

Позади оставалась осенняя пожухлая равнина, впереди желтел и зеленел лес, всё ещё не сбросивший на зиму листву. Всадник доскакал до леса и спешился.

— Кто ты и что тебе тут нужно? — прозвучал из леса таинственный голос.

— Меня зовут Хлорриди. Я хочу видеть горных мастеров.

— Здесь заповедные места, и ни к чему в них бродить людям. Ты не пройдёшь через лес.

— Я пройду, — сказал Хлорриди.

Лес, конечно, говоря по-нашему, был заколдован, только Хлорриди это не пугало: ведь тогда весь мир был всё равно, что заколдованный, и волшебники и ведьмы в те времена причиняли не меньше вреда, чем в наше время сборщики податей.

Хлорриди повёл своего коня в поводу и смело вступил в просвет между деревьев. Сразу могучий ясень вздумал заступить ему дорогу. Хлорриди обошёл его. Дальше — ветви елей потянулись, чтобы схватить его, но Хлорриди, выхватив меч из ножен, обрубил сразу несколько лап. Из обрубков сразу закапала кровь, и прочие деревья стали посговорчивее.

Всю ночь, не смежив век, проблуждал он в лесу, чтобы на рассвете выйти к горе, на вершине которой едва виднелись крохотные башни замка. Крут был склон её и совершенно гладок: ни одного уступа, чтобы поставить ногу, и блестит, как зеркало. Хлорриди попытался вырубить в склоне горы ступени, но с первого же удара затупился его меч.

— Тебе не проникнуть в замок, — послышался всё тот же голос, но теперь в нём звучало предостережение.

— Я проникну, — проговорил Хлорриди, оскалив зубы, потому что люди тех времён выражали свои чувства по-другому, не так, как мы.

Раз за разом, час за часом, привязав коня к стволу ближайшего дерева, Хлорриди совершал попытки всползти на гору. Сняв сапоги, прилеплялся к гладкой, как чёрное зеркало, поверхности ладонями и подошвами. Но ничего не помогало, и он неумолимо съезжал к тому же месту, откуда начинал свой путь.

К полудню, утомлённый и ничего не достигший, Хлорриди закрыл глаза и улёгся возле ног своего коня, который мирно щипал последнюю осеннюю траву, кое-как пробившуюся из сухой неприветливой земли. Прилетела малиновка и закачалась над ними на тонкой ветке. Нам не пришло бы и в голову выискивать среди птичьего щебета что-то похожее на человеческую речь, но тогда люди во всём видели знамения, и потому Хлорриди прислушался. Птица пищала:

"Писк! Писк!"

А ему послышалось:

"Вниз! Вниз!"

— Как же я не догадался, — сказал вслух Хлорриди. — У меня, должно быть, не голова, а кадушка для теста. Ведь корни гор скрываются в земле!

Не тратя время даром, он снова вытащил из ножен повреждённый меч и, позоря благородное оружие, принялся ковырять им землю — в точности под склоном горы. Меч тупился, натыкаясь в земле на углубляющийся в неё гладкий склон, однако Хлорриди не оставлял попыток. Скоро твёрдые породы сменились более рыхлыми, и дело пошло на лад.

Он уже погрузился в яму по пояс, когда перед ним появилась неожиданная фигура. Обладатель её был низкоросл, чуть выше колена Хлорриди, зато широк, словно бочонок. Гневное лицо, багровое, как раскалённый металл, едва виднелось из густых седых волос и бороды. Впрочем, заговорил он ласково:

— Перестань портить нашу гору, прошу тебя.

— Проведи меня в замок, тогда перестану.

— Какой ты настырный! Если бы у тебя хватило терпения обойти гору кругом, с другой стороны нашёл бы пологий склон, по которому легко взобраться. Но, если так желаешь, проведу тебя другим путём.

И не успел Хлорриди охнуть, как гном с неожиданной силой взвалил его на закорки и взбежал на вершину горы, где поставил его наземь у входа в замок.

Наверное, Клаус, ты уже решил, что в замке должно быть множество прекрасных маленьких комнат, соответствующих размерам гномов, но попади ты в тот самый замок на вершине горы, ты разочаровался бы. Потому что изнутри он был весь пустой! Всего лишь оболочка замка стояла на горе, скрывая уводящее вглубь отверстие наподобие колодца. Возле него красовался настоящий колодезный ворот, обмотанный железной цепью с привязанной к нему корзиной. Гном жестом изобразил, что Хлорриди должен усесться туда и дать спустить себя внутрь горы. Хлорриди помедлил: слишком черно было отверстие и слишком глубинны волны сырости, которые долетали оттуда. А ведь его меч испортился и не годился больше для защиты… Но если не спуститься в гору, то весь путь был бы напрасен. И он сел в корзину.

Спуск оказался долгим. Уж на что высока была гора, но и её размеров, кажется, не хватило бы, чтобы исчерпать все эти проплывающие перед глазами Хлорриди ярусы, бесконечные, сказали бы мы, точно в Вавилонской башне (язычник Хлорриди, само собой, не мог бы воспользоваться этим сравнением) — и на каждом текла своя жизнь. На одном ярусе освещаемые красными сполохами низкорослые молотобойцы ковали что-то, совсем не похожее на металл — пухлое, желтоватое и упругое. На другом гномы, закутанные с ног до головы, варили вонючую жидкость, испускавшую зелёный пар, и шевелили дрова под котлами. Что происходило на третьем — не позволяло разглядеть человеческое зрение, только будто бы кто-то там двигался в полнейшей тьме… Много страшного и удивительного предстало в горе Хлорриди, но ничто не заставило его отказаться от намерения, которое привело его сюда.

На каком-то из средних ярусов (а чувствовалось, что в глубине их ещё очень много) корзина остановилась, и Хлорриди выскочил из неё. Тут не было ни факелов, ни свеч — только пол, вымощенный серовато светящимися плитами. Но и этого хватало, чтобы разглядеть новый разряд гномов. Эти сидели на низких широких тронах и выглядели не ремесленниками, а знатью — если только человеческие разделения действуют в мире стихийных духов.

— Изложи своё дело, — потребовали гномы.

— Я — Хлорриди, последний из моего рода. Все другие мужчины погибли, сражаясь с превосходящим нас врагом. Я мог бы, подобно им, идти и сражаться, но если не станет меня, то погибнет целый род: ведь я в нём последний. И вот я пришёл к вам с просьбой: скуйте для меня новый меч, да такой, чтобы дарил победу в любом бою. У нас говорят, вы когда-то ковали оружие богам для их суровых битв, а значит, не могли забыть это умение. Что касается платы, я не богат, но если мне удастся вашим мечом победить врага, дам вам треть от военной добычи.

Неслышно посовещавшись, гномы сказали:

— Мы не нуждаемся в земных сокровищах — все они происходят из-под земли и в свой час возвращаются под землю. Но хорошо ли ты подумал, собираясь брать в руки меч, достойный Вотана? Ведь оружие богов тяжело для человеческой руки.

— Мне слишком ведомо, гномы, что ваши дары оказывались гибельны даже для богов, с которыми вы ведёте постоянные распри. Но я воин. Я с детства знал, что умру с мечом в руке, и благословляю эту славную участь — в конце концов, ни один человек не живёт на земле вечно. Дозвольте мне только спасти мой род!

Тут гномы не стали совещаться:

— Мы исполним твою просьбу! А пока наши кузнецы куют меч, будь гостем. Ходи повсюду, ешь, пей, развлекайся.

Последнее слово звучало насмешкой: место, где очутился Хлорриди, не располагало к веселью. Но, не будучи особенно взыскательным, он выбрал себе место возле стены и, завернувшись в плащ, заснул, потому что до этого двое суток не смыкал глаз.

По пробуждении гном, который помог взобраться на гору, явился перед ним с серебряным тазом, полным воды, и Хлорриди умылся. Затем гном повёл его к столу, покрытому тонкой белой скатертью и уставленному кубками и блюдами изумительной работы. Языком чеканки по меди и золоту они повествовали о боях и поражениях, красавицах и героях, и делали это так превосходно, что фигуры, казалось, двигались, позади людей, богов и чудовищ открывались поля, холмы и небеса… Хлорриди так увлёкся рассматриванием посуды, что не заметил, как принялся за еду. И только опустошив изрядное количество тарелок и чаш, присмотрелся — а что же это он ест?

О, гнусность! То, что он принимал за колбасу из свиных кишок, оказалось толстыми скользкими змеями. Изысканная острая закуска состояла из живых скорпионов. А в кубках вместо вина плескалась мутная жижа, похожая на желчь.

Хлорриди не переменился в лице — в гостях нельзя быть слишком разборчивым. Но, вероятно, по какому-то его случайному движению гном подметил, что пища разоблачена, и спросил:

— Как тебе нравится наше угощение? Жизнь внутри горы имеет свои трудности, так что разносолов не держим.

— Угощение превосходно, — учтиво ответил Хлорриди, — я и в родном доме так не едал.

— Спасибо на добром слове!

Далее гном повёл его осматривать подземное царство, и на каждом шагу они натыкались на то, что казалось для гостя с поверхности земли уродливым, странным или неприятным. Но ни разу он не показал отвращения или пренебрежения, и, казалось, заслужил этим приязнь своего провожатого.

Не довольствуясь его спокойствием, гном спросил:

— Не кажется ли тебе что-нибудь удивительным у нас внутри горы? Я охотно объясню тебе всё, что пожелаешь.

Всё ещё соблюдая осторожность, Хлорриди ответил:

— Устроено тут у вас всё ладно, только удивляться особенно нечему: на земле удивительного куда как больше.

— Неужели так-таки ни о чём меня и не спросишь?

— Если не рассердишься, только об одном. Почему все гномы, кого я встретил, были взрослыми бородатыми мужчинами? Где ваши женщины и дети?

— Ну, это просто! Гномы не рождены женщинами, и детьми они не бывают.

— Откуда же они берутся?

— Давай спустимся, и я покажу тебе.

Гном вызвал корзину нажатием скрытого рычага, и они тронулись в путь. Помимо воли Хлорриди задумался: что за люди посещали гору до него? Как давно это было? При мысли, что все они, должно быть, уже пьют мёд на полях загробных сражений, подземный холод прохватил его внутренности.

Потому что корзина, судя по её размерам, предназначалась именно для людей. А гномы, должно быть, передвигались по другим, тайным путям и тропам…

Новый спуск оказался тяжелее и дольше прежнего. Чем глубже погружались они, тем сильнее сдавливало дыхание. До самых нижних ярусов невозможно было добраться на корзине, и пришлось спускаться пешком по винтовой лестнице. Со всех сторон давила тьма, и только камень в руке у гнома освещал путь для человека.

Куда ведут Хлорриди? Уж не поступил ли он опрометчиво, задав свой вопрос? Но когда он уже решил схватить гнома и потребовать вывести наружу, глазам открылось то, что показалось необозримо-гигантской пещерой. Её освещало сияние, тускло-зеленоватое, как от гнилушек. Над головой уходили высоко во мрак огромные своды — неужели они отделаны слоновой костью? А под ногами, далеко внизу, что-то смрадно клокотало и всхлипывало.

Хлорриди ещё раз взглянул на то, что показалось ему слоновой костью, и почувствовал, как похолодело сердце. Да это же человеческие рёбра!

— Земля, Хлорриди, это мёртвый великан. Реки — его кровь, плодородная почва — его кожа, леса — его волосы, металлы — его мышцы, небесный свод — его череп, а прилипшие к черепу изнутри рыхлые кусочки мозга — облака. А здесь, глубже всех недр, которые мыслят люди, гниют его внутренности. Чуешь смрад? Это запах смерти, но и рождения — рождения гномов. Подобно молчаливым червям, мы зарождаемся тут среди костей. Сперва — личинка, но она растёт, окукливается и в свой срок из неё выходит новый гном — полностью готовый к жизни, крепкий, как бронза, и наделённый всей мудростью недр.

С одурманенной испарениями головой, Хлорриди едва удерживался на выемке великанского ребра, а на расстоянии десяти человеческих ростов под его ногами хлюпало и кипело болото.

— Ты видел. А теперь пора наверх: твой меч, должно быть, уже готов.

Двое гномов-ремесленников вынесли меч, который ещё светился жаром подземной кузницы. По его полотну извивались орнаменты с забытым людьми смыслом, а рукоятка так точно прилегала к пальцам, что даже тяжесть оружия не утомляла. Хлорриди взмахнул мечом, и радость предвкушаемой победы заполнила его грудь.

— Как мне благодарить вас, добрые хозяева?

— Не величай нас добрыми и не благодари. Ты держишь в руках оружие богов и в придачу к нему принимаешь на свои плечи знание, которое способны снести только боги. А теперь поднимайся на поверхность великой кожи и делай то, ради чего спустился к нам. И посмотрим, захочешь ли ты ещё благодарить нас, когда предначертанное свершится!

Выскочив из корзины, что исправно подняла его наверх, Хлорриди скатился по склону горы, оседлал своего коня, который уже соскучился ожидать хозяина, и поскакал через лес, который больше не чинил ему препятствий и превратился в обыкновенный лес — пригодный для того, чтобы в нём гулять и собирать хворост.

Прошло совсем немного времени, и Хлорриди прославил имя своего рода и собственное имя. О той, самой первой победе над врагом, чуть не уничтожившим его, уже и не вспоминали: складывали песни о других его сражениях, несравненно более славных. Военной добычи он захватил столько, что мог бы заказать лучшим кузнецам не одну сотню мечей. В жёны взял дочь вождя побеждённого племени, и та родила ему сильных и злых сыновей, способных достойно наследовать отцу.

Вот только не слышали больше от него смеха. Ни восхваления скальдов, ни пиры не делали героя радостнее. И всё чаще жена Хлорриди жаловалась сёстрам и подругам, что муж в одиночестве обнажает мудрое оружие и пытается разобрать знаки орнамента. А иногда, ложась спать, кладёт меч на постель, и ночь напролёт он нашёптывает хозяину что-то непонятное.

Никто не знал, что каждый раз, когда Хлорриди берётся за свой непобедимый меч, зрение его раздваивается. Видит он соперника, которого должен одолеть — и одновременно, словно радужный туман, наплывает отдалённое будущее, где одинаково забыты род его соперника и его род, где люди одеваются, разговаривают, выглядят по-другому, поклоняются не простым, привычным для него богам, а чему-то иному, смутно пугающему. Видит он и участь своего соперника, и собственную, равную той, участь, от которой, будь ты победитель или побеждённый, никому не уйти: кости, присыпанные горсточкой праха. И видит, насколько бессмысленно то, за что сражается, и хочет иногда остановить удар меча — но изделие гномов знает своё дело, ради которого оно пущено в наземный мир.

Ни жене, ни детям не рассказал об этом Хлорриди, но кому-то всё-таки поведал. Иначе как бы это дошло до нас?

Сперва Хлорриди думал, что одолеет непрошеное прозрение победами — и часто пускал в дело меч гномов. Потом настала пора, когда, угнетённый тоской, он избегал битв, а меч в ножнах бездействовал на стене. После — окончилась даже тоска. Пустым стал он, точно замок на вершине горы — одна лишь видимость замка, без комнат, без обитателей.

И снова однажды утром показался Хлорриди на тропе, ведущей в заповедный лес. Стояло лето, а не осень, и приветливые деревья склонялись зелёными ветвями к его — уже поседевшей — голове. Вот и зеркальный склон крутой горы. Только место у её подножия, где Хлорриди пытался докопаться до земных недр, давно затянулось, как царапина.

— Примите обратно свой подарок, гномы! Всё, что взято из земли, в землю возвращается.

Сказав это, Хлорриди вкопал в землю рукоятку меча и бросился грудью на острие.

Кости его, со временем высвободясь из сгнившей плоти — не в обычае гномов хоронить покойников — служили предостережением для тех, кто после приходил просить о помощи владельцев подземных кладовых. А куда девался меч? Этого никто не может сказать.

Из этой истории ты должен уяснить, Клаус, насколько опасно принимать в подарок предметы, сделанные гномами. И лучше бы тебе держаться подальше от этих существ. Ну, а мы, взрослые, пожалуй, потолкуем с твоим гномом, когда он явится в следующий раз.

***

— Чем же тебя так поразили эти истории, что ты желаешь раззнакомиться со мной?

Вопреки запрету отца, Клаус всё-таки увиделся с Фердинандом: стоило позвать, гном оказался тут как тут.

— Я? Я — не желаю! Но мои родители, взрослые — все говорят о том, как гномы причиняли вред людям. Скажешь, это выдумки?

— Нет, не думаю: что-то наподобие того действительно случалось. Но задумался ли ты, как ведут себя люди в этих историях? Франца доводит до беды жадность и стремление взять то, что ему не принадлежит… Да-да, не спорь: ведь ему было прямо сказано, что золотой след ведёт в сокровищницу короля гномов! Хлорриди привела в гору месть, и он тоже получил по заслугам: горные кузнецы его предупреждали, что меч — не простое оружие. В конце концов, мы, гномы, не в состоянии причинить человеку и половины того вреда, который он причиняет себе сам…

— Что-что?

— Нет, я просто хотел сказать, что и Франц, и Хлорриди — оба были наказаны справедливо.

— А как же их жёны и дети?

— О них им следовало подумать раньше.

— Ты, наверное, прав, но от твоих слов становится не по себе. Я ведь всю жизнь мечтал о чудесах и приключениях, которых не бывает в нашей деревне. И вот выясняется, что чудеса могут быть слишком непонятны, а приключения слишком страшны, чтобы это вынести. А если я совершу поступок, который у вас считается плохим, не попаду ли и я в стеклянную бутылку? Уж лучше последовать матушкиному совету и держаться подальше от гномов!

— Поверь, это было бы крайне прискорбно — и для нас, и для тебя самого. Не делай поспешных выводов.

— Ты сам говорил, что теплота человеческих чувств для гнома непонятна! Поэтому вы с лёгкостью совершаете поступки, которые нам кажутся жестокими.

— И опять я призываю тебя — не торопись. Лучше послушай ещё одну историю, в которой как раз и повествуется о том, как может гном полюбить человека.

Второй рассказ гнома

Связующая цепь

Речь пойдёт об одной принцессе, которая поранила ногу, когда пошла гулять босиком — в те времена, о которых говорится, Клаус, принцессы часто бегали босиком, и сами стирали бельё, и не гнушались, подобно мастерицам-золотошвейкам, своими белыми ручками украшать вышивкой покровы и скатерти, что в нынешние времена редко с ними случается.

Но, несмотря на то, что принцесса надевала обувь — кожаные красные сапожки — только при гостях, всё же она была принцессой. Были у неё два брата-короля, правившие вместе, потому что королевство унаследовали небольшое, и если делить его на двоих, вообще ничего не осталось бы. Звали их, кажется, Фридрих и Гунтер. А как звали принцессу на вашем языке, не знаю: женщина тогда считалась столь малоценным созданием, что имя её запоминали, только если ей доводилось стать героиней или злодейкой, или той и другой сразу. А наша девушка была тихой и доброй, и если бы не её кровь, люди не обращали бы на неё особенного внимания.

А кровь — да, странная и древняя кровь текла в ней, Клаус. Любого князя, короля или царя могла принцесса облагодетельствовать, если бы слила эту кровь с его кровью. Любая корона стала бы несокрушимой!

А девушка совсем про это не думала. Так молода она была, что ещё любила играть в мяч и в куклы, и повсюду бегала, и забиралась в такие места, куда ни за что не заглянет взрослый человек.

Вот и в тот раз она отдалилась от родного замка, и где-то на задворках нашла приземистое сооружение — не то осевший от времени каменный сарай, не то грот. Над вросшей в землю дверью чернело оконце, забранное решёткой. Что скрывается там, внутри? Не в силах сопротивляться любопытству, принцесса подобралась поближе и, стараясь хоть что-нибудь разглядеть, ухватилась за решётку и привстала на цыпочки…

Вот тогда-то она и наступила на острый камешек, который вонзился ей в ногу. Кровь, древняя её кровь, закапала на грязную землю.

Но это было ей нипочём — не так уж редко ей случалось пораниться, и царапин она не боялась! Испугалась она, когда из-за решётки в лицо повеяло тихим голосом:

— Та, чья кровь сейчас пролилась, станет моей женой.

Даже не протерев ранку листом подорожника, побежала принцесса звать старших братьев.

— Что случилось, сестрица? Кто посмел тебя тронуть?

Девушка рассказала им, что случилось.

— Пустое! Кто это решает, за кого выходить тебе замуж? Ты сама — и то не вправе решать. За кого захотим, за того и отдадим.

Но слуга, который слышал разговор, молвил:

— Тут дело тайных сил, а людям не след с ними спорить.

— Вздор! Не бойся, сестрица: кто бы ни стал набиваться к тебе в мужья, всем дадим от ворот поворот. У нас найдутся и мечи, и копья…

И принцесса успокоилась, а назавтра и позабыла о происшествии. Мало ли всего случается за день, и стоит ли обращать внимание на чьи-то, неизвестно чьи, слова!

И снова она играла в мяч, и слушала учителя, который уныло вдалбливал ей историю происхождения её рода и божественное устройство вселенной — но почему-то, проходя мимо плохо освещённых мест, или углублений, или отверстий, забранных решёткой (а таких в замке, как оказалось, было чрезвычайно много), она подбирала юбку, и зажмуривала глаза, и старалась миновать их как можно скорей.

Хотя как будто бы ни о чём страшном не вспоминала…

Но всё это время за ней наблюдали внимательные глаза — глаза нашего тогдашнего короля. Он, в отличие от прежнего владыки, был расположен к людям, и вообще позволял себе свободно мыслить. О, тот король умел любоваться миром! Но не так, как большинство гномов, которым милы только недра земли: ему были приятны и сиреневость распустившегося колокольчика, и щебет птахи, скачущей за червяком, и тонкий носик и скромные губы этой молоденькой принцессы...

Чем дольше он за ней наблюдал, тем сильнее вырастало в нём это всё: и приязнь, и восхищение, и склонность. А когда девушка поранила ногу — тут ему стало так её жаль, что не смог сдержаться и произнёс те самые слова. Ими он хотел утешить её, а вовсе не пугать: кто ж не знает, что все красивые девушки начинают мечтать о замужестве раньше, чем сами это поймут? И подавно не усматривал он ничего плохого в браке с таким могущественным властелином, как он — король гномов!

Вот видишь, Клаус, как люди и гномы плохо понимают друг друга? А ведь я не описал тебе ещё и малой части бед, происходящих от этого непонимания…

Неизвестно, где была принцесса во второй половине того летнего дня, только необычное посольство заметила сначала не она, а замковый повар, который вышел на задний двор вылить помои — и обратил внимание, что внизу, в долине, движется процессия пестро и богато одетых людей, которые несут флаги неизвестного государства.

Повару померещилось, что у него что-то стряслось с глазами — откуда вдруг взялась эта отдалённая, лежащая где-то далеко внизу долина? — но в следующую минуту он сообразил: да ведь процессия проходит совсем близко, почти под ногами у него! А кажется она такой далекой потому, что все, из кого она состоит, очень маленького роста. Настоящие гномы!

Гномы (а это они и были) подошли поближе (как назло, в замке в тот день, как обычно, ворота держались нараспашку, а мост был опущен), и тот, кто шёл впереди, в рыцарских латах, спросил:

— Дома ли твоя хозяйка и её братья? Передай им, чтобы встречали гостей. Мой господин, король гномов, пришёл свататься.

Повар от неожиданности вздрогнул, выплеснул на пришлецов ведро с помоями и побежал по двору, голося:

— Спасайтесь! На помощь! Пришли гномы!

Братья, которые не особенно поверили словам младшей сестры и тем не менее держались начеку, выскочили на крик, не забыв вооружиться.

— Ваш слуга слишком глуп и неуклюж, — миролюбиво сказал король гномов, отчищая со своего парадного платья ошмётки капусты и мясной жир, — но не сердитесь на него: он никогда не видел короля гномов и был поражён нашим блеском. Но я желаю обратиться не к слугам, а к вам. Ведь мы с вами в дальнем родстве — таком, впрочем, дальнем, что ваши летописцы его не отметили, но мы живём дольше людей, а, следовательно, помним больше. Когда мы снова породнимся, вся эта память станет доступна для людей — как и богатства, которые мы долгие века хранили, сами не зная для кого...

— Так ты что, — спросил старший брат, весь заросший бородой, как породистый пёс шерстью, — и впрямь жениться собрался?

Король ещё подбирал слова для наиболее учтивого ответа, а младший из братьев, наблюдавший из дверей замка, уже метнул в него копьё. Он не попал, но острие вонзилось в землю в гномьем шаге от короля. А из дверей высыпали вооружённые вассалы и слуги.

Тогда двор замка закрылся неведомо откуда взявшимся туманом. Растерянные люди кружили, ничего не видя, и беспорядочно махали мечами, но не могли задеть ни одного гнома — тогда как гномы своим точным оружием наносили людям и царапины, и серьёзные раны.

Ведь у нас это излюбленный способ сражаться с более крупным противником, и из-за этого-то нас и прозвали "нибелунги" — "дети тумана".

В бешенстве братья слышали стоны раненых. Сами они ранены не были, однако и врагов не сразили. Дав им уяснить своё положение, король гномов снова заговорил, только голос его, изменённый туманом, казался звучным, словно принадлежал великану:

— Хватит или продолжать?

— Хватит! — закричали оба брата.

— Отдаёте ли вы мне сестру в жёны?

— Отдаём, отдаём!

Тотчас туман рассеялся, и король гномов вышел к ним навстречу, чтобы рукопожатием скрепить договор. А придворный лекарь гномов перевязал раненых, и через час всё у них зажило.

Оставалось лишь назначить день свадьбы. А в ожидании неё жених удостоился разрешения что ни день навещать свою невесту…

Как ни суди, а повар награду получил — довелось ему блеснуть своим искусством! Ведь повседневный суп из капусты не годится для свадебного пира; изволь и тащить старое вино из подвала, и жарить баранину, и посылать за свежими фруктами, чтобы не посрамить честь замка и его хозяев древнего рода! Вот только порции предполагались небольшие: как раз по размеру желудков гномов.

Конечно, не соблюдены оказались некоторые формальности — не позвали гостей из близлежащих владений на свадьбу, но дело в том, что жених непременно хотел заполучить невесту и увезти её с собой под землю как можно скорее. А уж там он устроил бы настоящее празднество!

Но кроме того, стыдно было братьям обнаруживать перед соседями свой позор. Они, такие большие и могучие, потерпели поражение от каких-то прощелыг, тайного народца!

Мрачные сидели братья на свадебном пиру. И впрямь, могли ли они веселиться? Мало того, что отдали сестру маленькому чудовищу, так ещё предстоит разбираться с претендентами на её руку, которых они не так давно обнадёживали.

Зато принцесса, позабыв свой прошлый испуг, совсем не грустила. Брала со свадебного блюда кусочек пирога или яблоко, но так и не откусывала, зато всё чаще склонялась к своему мужу, слушая его тихий голос, и что-то отвечала — всё оживлённее.

— О чём ты болтаешь с этим подземным плевком, с этим огрызком человека? — спросили братья, отозвав её в сторону.

— Да обо всём! Он рассказывает столько интересного, что если бы мой учитель столько знал, был бы учёнее всех на свете.

— А над чем ты с ним постоянно смеёшься? Уж не над нами ли?

— Что вы, милые братья! Смех наш не насмешливый, а радостный. Уж так весело нам вдвоём!

— Не поддавайся, он просто стремится обольстить тебя, чтобы увести с собой под землю.

— Зачем бы ему понадобилось обольщение? Ведь теперь я ему жена, а он мне муж: я и так пойду с ним, куда пожелает.

Но братья совсем не желали этого. И пока шла свадьба, думали только об одном: как бы устроить так, чтобы не отдавать сестру гному. Были они не слишком умны и хитры, а если подлость им удалась, то это скорее заслуга случая.

Гномы не привыкли к земной еде, а ещё более удивительным им показалось вино: сперва, пригубив, они не хотели пить, но, опасаясь обидеть хозяев, снова и снова прикладывались к кубкам и постепенно совсем опьянели.

Поздно за полночь закончился свадебный пир. Уставшую за день королеву гномов отправили в постель — в её комнате, где она спала ещё принцессой: она не сопротивлялась, засыпая на ходу. А когда её увели, братья и слуги подняли пьяных гномов, как мелкие поленья, и перенесли их в подвал.

Да, когда гномы очнулись, мир вокруг них резко изменился! Заснули-то они за столом, на свадьбе, а проснулись в больших клетках, со связанными руками, безоружные — испытав на себе необычные способности тайного народца, братья их, даже пленных, всё-таки боялись… Откуда взялись клетки? Когда-то в них жили подаренные королям редкостные птицы — павлины. После того, как павлины с их прекрасными хвостами издохли, не вытерпев дурного обращения, их клетки снесли вниз, не думая когда-нибудь снова употребить — и вот такой случай настал.

— Раньше в клетках сидели птицы, а теперь крысы, — хохотали Фридрих и Гунтер, тыча палками сквозь прутья. — Крысы! Крысы!

Королю оказали честь: руки ему не связали. Зато шею стискивал ошейник, а цепь от него крепилась к прутьям клетки.

Встав утром, королева гномов спросила:

— Я ещё дома? А где мой муж?

— Приснилось тебе, должно быть. Нет у тебя никакого мужа и не было.

— Но как же? Я точно помню: к нам прибыли гномы…

— Э-э, а мы-то думали, ты вышла из того возраста, когда ждут в гости гномов! Смотри, будешь болтать такие глупости, дождёшься, что тебя и вправду никто замуж не возьмёт!

Догадавшись, что настаивать бессмысленно, королева прекратила расспросы и вместо того стала наблюдать за братьями. Она была уверена, что братья сделали что-то плохое её мужу с его приближёнными, только не знала, можно ли ещё чем-нибудь им помочь или они уже мертвы.

Но гномы уцелели. Сначала, правда, братья подумывали о том, чтобы опустить клетки в воду, где пленные захлебнулись бы, но передумали, сообразив, какая редкость им досталась. Ведь, как ни крути, не каждый день в руки человеческому племени попадаются гномы!

Поэтому они постановили обращаться с добычей хорошо. Гномов кормить, два раза в день проверять путы, чтобы не натирали кожу и в то же время не были настолько слабыми, чтобы пленные сумели вырваться. Может быть, удастся продать диковинных карликов за мешок золота. А пока пусть посидят в подвале. Гномы — подземные жители, а значит, подвальный запах и сырость им не во вред.

Что касается сестры… но какое им было дело, чего хочет или о чём мечтает сестра? Она была для них всего-навсего вещью, которую можно обменять на другие, более полезные в хозяйстве.

— Что ты тут высматриваешь, девчонка?

— Простите, братец, у меня серёжка из уха куда-то закатилась.

— Серёжек на тебя не напасёшься, если будешь снимать их где попало, особенно на лестнице. А если упадёт в подвал? Иди отсюда, нечего тебе тут делать!

А сестра не серёжку потеряла. Потеряла она своего мужа, потеряла его доброе лицо и умные речи, к которым успела уже привязаться; и возможность высказать что-то, о чём не скажешь никому в замке — и сама не догадывалась, что возможно говорить об этом с кем-то вслух… И заплакала бы сестра, но королева гномов не должна плакать. Должна совершить то, что ей надлежит.

А король гномов тем временем от позора готов был покончить с собой, только не находил способа. Пытался он уже задушить себя, повесившись на своей цепи, но как только горло сдавливалось, он терял сознание, а вслед за тем приходил в себя, всё ещё живой. И, что ни вечер, братья спускались в подвал и, мстя за своё первоначальное поражение, заставляли короля плясать. Он ни разу не соглашался это сделать, но они трясли цепь, и ему волей-неволей приходилось дёргаться… за что он презирал своё тело.

А ещё он жалел своих приближённых гномов, которых вовлёк в беду ради женитьбы, которая оказалась к тому же поддельной…

Размышляющим о своей участи, но подбадривающим своих подданных, которые совсем утеряли надежду на спасение — таким застала своего мужа в одну прекрасную ночь королева гномов. Кроме братьев, в подвал спускался слуга, который надзирал за винными бочками — вот у него она и украла ключ.

Не тратя лишних слов, королева отбрасывала засовы на клетках и выпускала гномов — одного за другим, начиная с самых низкопоставленных и слабых, как и полагается королеве. В последнюю очередь она приблизилась к клетке со своим высокородным супругом. Она бы бросилась к нему, как только вошла в подвал — но заметил король, как побледнел её тонкий носик и опустились углы скромных губ.

— Что с тобой, моя девочка из древнего рода?

— Со мной ничего — но что они сделали с тобой? Мне стыдно…

— За что тебе стыдиться? Я уверен, что ты здесь не при чём.

— За моих братьев, которые посадили тебя на цепь, словно животное. За всех людей, которые издевались над гномами. За то, что я сама — человек…

— Я полюбил тебя — человеческую девочку. Разве временные преграды в силах отменить это вечное событие?

— Я боюсь, что каждый раз, когда ты посмотришь на меня, ты вспомнишь и этот подвал, и эту клетку, и эту цепь…

— Жизнь наша будет ещё полна разнообразными событиями: и печальными, и радостными. Разве должны мы забывать печаль? Ведь от неё радость ослепительнее. Я больше не проклинаю эту цепь: если бы не она, я не сразу узнал бы, как ты мне предана. Поэтому не хочу забыть её.

И тут же, из подвала, король и королева гномов вместе с воспрянувшей духом свитой отправились в своё подземное королевство. Какой ход вёл туда из замка, я позабыл. Зато точно помню, что цепь, которая удерживала пленного короля в клетке, они взяли с собой, и наши мастера выковали из её звеньев кольца, которые они отныне носили. Должно быть, с тех пор и появился обычай в день свадьбы надевать обручальные кольца.

Король мог бы отомстить братьям, но не стал этого делать: он был слишком благороден. И ты, Клаус, поди и оповести своих близких, что гномы вовсе не так злы, как вы нас представляете. Мы несём вам не зло, а благо, вне зависимости от того, умеете вы его оценить или нет.

***

— Клаус!

— Да, матушка!

— Ты слышал, что о тебе говорят?

— Что, матушка?

— Будто ты затеваешь с друзьями эти отвратительные игры в гномов! Называете друг друга именами, которые не в силах выговорить простой язык, разыгрываете сцены из жизни их чёрных предков…

— Что вы, матушка! Может ли человек притворяться гномом? Ведь это было бы смешно. Да и много ли мне известно о гномах? Лучше поглядите, что я нашёл. По-моему, вы можете заколоть этим платок, когда отправитесь в воскресенье в церковь.

— Какая изумительная брошь! Должно быть, её потеряла знатная госпожа, проезжая мимо нашей деревни. Надо отдать эту вещицу старосте: пускай отыщет владелицу.

— Разве за последний год хотя бы одна богатая карета проезжала мимо деревни? А на брошь я наткнулся случайно, когда копал червей для рыбалки. Вдруг она пролежала в земле лет двадцать или сто!

Но госпожа Дамменхербст всё же сомневалась:

— Правда ли это, Клаус? Золотые броши не растут в земле, ведь они не трюфели. Уж не подбросил ли тебе кто краденую драгоценность? И с каких пор ты начал обращать внимание на то, чем мне заколоть шейный платок? Для мальчика твоего возраста это необычно. Мне порою кажется, что сквозь твой голос пробивается совсем иная речь…

— Ну и удивительные открытия вы делаете, матушка! А ещё меня называют выдумщиком…

Как ни суди, а владелицы тех мелких золотых вещиц, что в последнее время так и расползлись по деревенским домам — брошей, браслетов, серёжек, перстеньков — не находились; и через неделю, а то и раньше, упомянутые предметы были замечены на матерях семейств, старших сёстрах, невестах на выданье и даже на старых бабушках. Те, кто особенно страшились гномов, богобоязненно почитая их злыми духами, продержались дольше всех, но и они не устояли, видя, как все их товарки и соседки (менее красивые, чем они, это уж как пить дать!) увешались золотом.

Само собой, побаивались вредоносного действия подземных предметов, но не обнаружили никакого вреда — и успокоились. О том, чтобы выбросить или закопать эти предметы, и разговора не шло. Ведь, как ни прикидывай, очень трудно расстаться с вещицей, сладость обладания которой ты уже ощутила.

Женский пол, издавна известно, податлив на безделушки.

Отцов семейств ожидало другое. Неожиданно мужчины деревни обнаружили, что их повседневная работа движется незаурядно споро. Нет, не то, чтобы кто-нибудь помогал им пахать землю, пасти коров и коз, портняжничать и плотничать — в своих делах они и сами были молодцы; но из пахотной земли, как по волшебству, исчезали камни, способные повредить лемех, стежки ложились на диво ровно, рубанок делал доски гладкими, точно шёлк, а скотина не разбредалась и не попадалась на зуб волку, а лавочник наторговывал за день столько, сколько раньше за неделю.

Даже пастор, который был не слишком говорлив, как у себя дома или трактире, так и на церковной кафедре, строчил проповедь за проповедью так, что перо расщеплялось — поражая пасторшу и дочерей.

О домашних делах и говорить нечего — вы сами видели, какой порядок навёл Фердинанд в хозяйстве Дамменхербстов.

Даже господин Дамменхербст, который умел быть справедливым, обмолвился:

— Клаус, а не заблуждались ли сочинители старинных россказней? Не всё то верно, что передано нам предками. Похоже, твои маленькие приятели — дружелюбный и полезный народец.

Дошло до того, что пастор в воскресный день произнёс проповедь о христианском снисхождении к малым сим, и хотя её легко было обернуть по отношению к нищим, голодным и обиженным, никто из прихожан не заблуждался: под "малыми сими" подразумевались гномы.

***

— Фердинанд, а что случилось дальше с принцессой, которая вышла за короля гномов? Она до сих пор ваша королева?

— К прискорбию, нет: человеческий век так краток, что даже с помощью подземных лекарств не поддаётся значительному продлению. В утешение тебе и всему роду человеческому скажу: до смертного часа она не утеряла своей красоты.

— Скажи: а как король мог на ней жениться, если среди гномов вообще не бывает женщин?

— Кто постигнет тайну любви? Когда-нибудь я расскажу тебе о любви между птицей и единорогом, между колокольней и росой, между человеком и статуей. А гномы и люди несравненно ближе — и по натуре, и внешне…

— Ты говоришь слова, которых не услышишь ни от кого в деревне, даже от пасторши, а уж она-то у нас любительница мудрёных слов. Когда я их слышу, мне кажется, что я взрослею.

— Не взрослей, Клаус! Думаешь, случайно мы пришли сперва к детям? Дети лучше взрослых: они доверчивее, и жизненный опыт не застилает чёрными тучами их души. Ты и твои друзья — о, как больно представить, что вы можете стать взрослыми!

Клаус задумался: иногда он всё-таки хотел поскорее вырасти. Тогда он оставил бы деревню и ушёл учиться ремеслу или нанялся бы в солдаты — всё веселее, чем сидеть сиднем дома…

— Что же в этом плохого? Ведь все великие и славные дела совершаются взрослыми!

— Великие дела приятнее в мечтах, чем наяву: совершившие их либо гибнут, не успев насладиться плодами своих поступков, либо крепко раскаиваются, но изменить уже ничего не в силах. Кровь и предательство — постоянная цена великих дел в мире людей. Взрослый человек жёсток, словно подошва неразношенного башмака, он лишён гибкости. Восхваляемая твоими сородичами зрелость — утешительный привал на дороге, прямиком ведущей к старости, а значит, к смерти.

***

И, наконец, случилось то, чему трудно было бы не случиться: гномы и самые уважаемые люди деревни договорились встретиться в доме общинного совета. Надо думать, никто не удивится известию, что таковая встреча безотлагательно состоялась.

Гномы притащились: одни — жирные, расползающиеся, оставляющие на крашеных, яично-жёлтых полах следы наподобие пятен торфа; другие — сухие, морщинистые, обезьяньи-проворные. И все уставились на людей так, словно диковинку представляли собою не они, а люди.

Сладкоречивый и любезный Фердинанд заговорил:

— Все мы весьма, весьма счастливы встретиться здесь с вами и поблагодарить за то, что вы благосклонно отнеслись к нашей помощи. Что ещё мы могли бы сделать для вас? Лишь молвите слово, и это будет исполнено!

Крестьяне молчали, приглядываясь. Пастор стушевался и попытался отгородиться от гномов тучной фигурой господина Краузе. Осознавая возложенные на него обязанности, староста сделал шаг вперёд:

— Нам ничего не требуется, маленькие сударики: вы пришли к нам по собственной доброй воле и предложили помощь, о которой мы не мечтали. Если речь может идти о чём-то ещё, то лишь об одном: в силах ли мы как-нибудь отблагодарить вас?

Сухие гномы искривили обезьяньи рожицы; влажные пригорюнились, и слёзы мутной водицей поползли по отвисшим щекам. Фердинанд сообщнически подмигнул старосте:

— Благодарность, а? Неужели мы похожи на подёнщиков, требующих платы? Да и обычаи человека и гнома столь различны, что вряд ли вам по силам оказалось бы уплатить по нашим счетам… Всё, что нами сделано, сделано бескорыстно. И всё же есть у нас одна незначительная просьба. Выполните вы её или не выполните, приязнь и помощь со стороны гномов останутся неизменны.

— Что же за просьба, маленькие господа? Не будет ли она чрезмерно обременительна или ужасна?

— Как вы могли заподозрить? Мы попросим лишь то, что вам не нужно… точнее, нужно, но вы не умеете как следует им пользоваться. Я говорю о вашем пруде.

Если бы гномы пустились танцевать или, вытащив крохотные, блестящие, как ледяные зубы, кинжальчики, набросились на людей — и тогда присутствующие не оказались бы и вполовину так удивлены, как услышав слово "пруд":

— Пруд? На что вам пруд?

— Во имя блага деревни. Вы сами не представляете, какие места заселили. Вы хотя бы знаете, что берега вашего пруда под водой смыкаются в виде воронки, которая когда-то сообщалась с тайным каменным ходом? И что этот ход путём сложной системы пустых камер и клапанов приводит на берег подземной реки… Не знаете? Впрочем, неудивительно. Ни один из ваших предков не застал те славные и зловещие времена, когда путём этой воронки гномы проникали на поверхность земли из мира недр. Им помогали каменные ступени, ныне разрушенные временем и водой; а наверху лестницу окружали изваяния наших героев, пращуров и древних животных. Да-а, то были эпохи великолепия! Наши запросы скромнее. Отдайте нам пруд. Через него мы доставим вам удивительные вещи, о которых в мире, что движется под солнцем и луной, не имеют ни малейшего представления. Предупреждаем, однако, что вода для этой цели неудобна. Её заменит… скажем так, более густая среда.

Удивительные вещи? Это звучало необъяснимо-заманчиво. Однако упоминание о солнце и луне повернуло мысли деревенских обывателей в иное русло. До чего хорош их пруд, когда солнце лучами рябит его воду, и кажется, даже в выполосканное бельё проникает солнце! Как он загадочен в летние ночи, поймав луну… Каким стройным, светлым, прозрачным отражается в нём мир — словно живописный, словно только что сотворённый, словно новорождённый жеребёнок или лучшее изделие умелого мастера.

И господа Видекен и Шульц понурили головы. А староста захотел лишиться дара речи, лишь бы не оглашать решение.

— Я вижу, с ответом вы затягиваете? Что же, поразмышляйте, всё в ваших руках. Мы ждали тысячу лет и готовы ждать ещё столько же — но в таком случае дар достанется не вам, а вашим потомкам. А пока — до свидания. У нас полно дел.

— Эти сударики — гордецы, как видно, — прокашлялся староста после того, как гномы, кто стелясь, кто ковыляя, а кто подпрыгивая, покинули общинный совет. — Не поручусь за то, каких дел они натворят, ежели исполнить их просьбу…

И в то же время расстаться с гномами представлялось невозможной затеей. Привыкнув к чему-то хорошему, легко ли его лишиться?

***

— Фердинанд, о чём ты говорил со старостой?

— Открою тебе секрет: мы желаем поскорей проложить сюда ход из подземного мира — ради вас, деревенских детей. Взрослые прельстились нашей сокровищницей — жадные, как все люди! Но только дети способны по-настоящему оценить сохраняемые в ней сокровища.

— Что же, вы хотите их обмануть?

— Вовсе нет! Но первыми пусть войдут дети. Я доверяю тебе, Клаус. Ты войдёшь, и узришь, и тогда решишь, стоит ли делиться сокровищами гномов со взрослыми. И представляют ли они для них ценность…

***

Совет почтенных людей деревни не докладывал мальчишкам, какой вердикт вынес в отношении просьбы гномов. Однако из детей кое-кто видел, как на берегу пруда гном, клокоча непонятными словами, сыпал что-то похожее на дрожжи, мутными пенными облаками вспухавшее на воде. Ещё вчера вода была чиста, словно зеркало во дворце — и глядь, отчего-то это зеркало подёрнулось зеленоватой ряской, которая темнела день ото дня и постепенно набирала сочный ржавый оттенок.

Плакучие ивы, нежно горевавшие над прудом, также переживали изменения. Кора их потемнела и сморщилась, они стали грубыми, коленчатыми, костлявыми, точно непристойные лесные ведьмы, и больше не наклонялись, а скрючивались над водой — впрочем, можно ли было назвать водой ту коричневую жижу, которая теперь заполняла берега? А жижа всё уплотнялась и уплотнялась…

Изменения происходили медленно, и всё же сомневаться не приходилось: пруд превратился в болото. Не высились вокруг него изваяния богов и героев, как в старину — однако ивы, царапая луну по ночам, действительно походили на сказочных чудовищ. Но самое зловещее преображение коснулось луны, которая отчего-то окровавела и стала всходить в таком виде что ни полнолуние, тревожа эту, в общем, мирную местность.

И казалось, что если ночью пойти по единственной деревенской дороге, с сердцем, стиснутым грустью, то легко прикоснуться рукой к этой луне. Только страшно, не осталась бы рука после этого красной на всю жизнь.

Но деревня процветала. А если не глазеть на луну, а попросту спать по ночам, как это полагается всем добрым обывателям, то волноваться совсем нечего. А воды, чего там, довольно в колодцах, и совсем ни к чему содержать всей деревней излишний дополнительный водоём. Так объяснил староста, а за ним и господин учитель.

Только Клаус, который всё ещё не мог позабыть облака, проплывавшие внутри прозрачной глыбы воды, начинал время от времени грустить и даже упрекать Фердинанда:

— Я видел маленькую девочку, что плакала над болотом — а ведь она вряд ли помнит наш пруд так отчётливо-утраченно, как помню его я! Фердинанд, я понимаю, что людям нужно одно, а гномам — другое. Но зачем ты так безжалостен к человеческой радости?

— Ты говоришь о радости? Спроси, что доставляет твоим односельчанам больше радости: богатство и довольство — или любование облаками и никчёмными ивами? Пруд сравнивают с зеркалом — и поистине, это зеркало их души: поддавшись корысти, они осквернили его, сделав вязким и вонючим.

Клаусу захотелось заплакать, и он едва не поддался слабости:

— Значит, правду говорила мне матушка ещё вначале: не след человеку связываться с гномами! Зачем я поддался на твои рассказы и разговоры о дружбе!

Фердинанд похлопал его по плечу, словно герцог вассала:

— Ну, что ты! Я не лгал о дружбе, не лгу и сейчас. Просто дружба с гномами выявляет в человеке его истинное зерно… Вся надежда на тебя, Клаус. И на твоих друзей. Вы не разучились видеть прекрасное и остро воспринимаете безобразное — однако так ли они различны? Земля некрасива, но она рождает и цветы, и плодовые деревья. Ты ещё не видел и не осязал всей красоты, которую готовы открыть перед вами гномы. И вы, дети, спуститесь первыми, как я и обещал.

— Ты постоянно обещаешь. Я уже перестал верить.

— Хорошо же! В подтверждение своих слов я скажу тебе секретные слова, а ты передашь их своим друзьям. Того, кто произнесёт их вслух, мы проведёт в нашу подземную сокровищницу и сами вручим её содержимое, позволив выбрать то, к чему лежит душа.

— Что же это за слова?

— Запоминай их, вот они: "На закате жди…"

— "На закате жди…"

— "Никому не говори."

— "Никому не говори." Ой, а как же я передам их друзьям, если приказано никому не говорить?

— Детям можно. Только не оповещай взрослых.

— Я предупрежу. А в сокровищницу можно прийти в любое время?

— Лучше будет если мы назначим день. Точнее, вечер — если сказано "на закате"…

***

Вечерело. Пастух гнал стадо с пышных лугов, и хозяйки в накрахмаленных чепцах встречали у ворот своих звенящих колокольцами бурёнок и пеструшек. Малыши прекращали дневные игры в пыли. В каждом доме за общим столом собиралась семья с отцом или дедушкой во главе.

Но эти давно наскучившие мирные картины не привлекали внимания Клауса, фантазия которого заранее опьянялась сиянием сокровищницы гномов. Целый день он провёл в ожидании. То и дело взглядывал он то на стенные часы с кукушкой, то на солнце, и не раз ему мерещилось, что время — то самое время, которого вечно не хватало, чтобы выучить урок, — остановилось. Но когда солнце превратилось в большой красный шар, а небо побледнело, госпожа Дамменхербст не могла оттащить сына от распахнутого настежь окна.

— Ах, мама, милая мамочка, — уверял мальчик, стоя коленями на стуле и облокотясь на подоконник, — я впервые заметил, как пригожа деревня, где мы живём.

Госпоже Дамменхербст не оставалось ничего другого, как смириться с этой внезапно проявившейся привязанностью сына к родным местам.

— Людям, которые привыкли трудиться, некогда любоваться на природу, — наставительно произнесла она. — Ох, не доведёт тебя до добра дружба с гномами! Хоть и много добра они для нас сделали, а всё же я им как-то не доверяю.

Но вот наконец, когда чаша терпения бедного Клауса готова была переполниться, в той стороне деревни, где чёрные ветви плакучих ив смыкались, образуя свод над зарослями осоки, небо запылало закатом. И в тот же миг зашелестела трава под окном.

— На закате жди, — произнёс внизу скрипучий голосок, такой тонкий, что слышать его способны одни только дети.

— Никому не говори! — радостным шёпотом отозвался Клаус, выпрыгивая в окно, и уже с улицы закричал:

— Мама, я чуть-чуть погуляю перед сном!

— Только недолго, — крикнула в ответ от печи госпожа Дамменхербст. — Не то отец рассердится. О, эти дети…

Следуя за своим крошечным другом, едва заметным среди травы на обочине, Клаус быстро миновал деревенскую улицу, держа направление на закат. Вскоре земля под его ногами стала пружинистой, а затем превратилась в густую, влажную грязь

Глаза у Фердинанда горели двумя зелёными искорками, напоминая загадочные болотные огни, которые завлекают путников в самое сердце непролазной топи. Сам он в полутьме был похож на низенький межевой камень, только этот камень очень быстро двигался. Отталкиваясь короткими плотными ножками, ловко перескакивал с одной кочки на другую.

— Будь осторожен, Клаус! Следуй за мной, не сходи с тропы!

Но под силу ли было мальчику различить эту тропу, известную одним бородавчатым жабам, длинноногим аистам и гномам? Вдали слышались какие-то звуки, кажется, даже голоса его товарищей — но не мог подойти к ним. Постепенно Клаус выбился из сил. Не раз под его башмаком тяжело чавкала трясина, разочарованная тем, что добыча ушла от неё.

В конце концов Клаус почувствовал, что боится сделать даже шаг, и неподвижно застыл на месте. Вокруг простиралось царство темноты, и небо слилось бы с болотом, если бы не узкая алая полоска заката. Там, откуда он пришёл, невозможно было различить ни одного светлого проблеска. Теперь Клаусу ни за что не удалось бы вернуться домой.

Страх пронял мальчика, и он заплакал.

— Где мы? Куда ты меня привёл, гадкий гном?

В темноте он не мог видеть гнома, но отчётливо услышал его тоненький смех.

— Я никогда не обманываю друзей. Мы на месте. Сокровищница ждёт тебя, она хочет принадлежать тебе. Остаётся последнее усилие. Прыгай!

Собрав всё своё мужество, Клаус сделал шаг вперёд…

Он погружался долго — и на всём протяжении последнего пути его сопровождал голос, который не мог принадлежать Фердинанду:

— Ты получишь то, чего не сможешь унести с собой, и тем не менее оно пребудет с тобою вечно — бедный мальчик, заслуживший наилучшую участь. О, людское племя! Оно никогда не научится разгадывать замыслы более древних и благородных народов. Но дети его так хороши, так трогательны, так… сладки… Вы никогда не повзрослеете — не благодарите же за это!

И Клаус, погрузившись до самого дна, когда жидкая грязь залила его лёгкие, внезапно обнаружил, что дышать ему и не требуется. Там, внизу, всё было так странно, что он забыл о необходимости дышать. В подземном царстве, возле замкнутого стеклянного гроба, содержавшего тело принцессы необычайной красоты, он нашёл удивительные вещи, о которых рассказывается только в сказках. И даже крохотная золотая корона, которую он оставил дома, снова оказалась при нём, только теперь она выросла так, что он мог надеть её на голову и играть в подземного короля…

Правда, иногда краем глаза Клаус замечал, что по верхней губе принцессы ползёт улитка, и под её слизью кожа сморщивается, расходится, обнажая длинные, как это всегда у черепа, зубы. Но в таких случаях он старался не приглядываться. Потому что если смотреть чересчур пристально, неизвестно, что ещё можно увидеть… И он снова возвращался к чудесным предметам, чтобы играть в них и не наиграться целую вечность.

Но гномов он больше не видел — ни одного. Как не видел по-настоящему и своего тела, которое, храня ещё искру жизни, переместилось вместе с облепившей его грязью глубоко под землю. Часть друзей Клауса, а может, и он сам, претерпит изменения — в них заведутся личинки, из которых через определённый срок выйдут новые гномы, потому что лишь дети годятся для этого дела, только в них сияет частица первичной чистоты великана, из которого был сделан мир. А другие человеческие дети, застывшие в грязи, точно мясо, запечённое в тесте, станут походной пищей, которая долго не портится, и, унося их на плечах, гномы двинутся снова в дорогу. Но в этой деревне не покажутся — по крайней мере, в ближайшие двести лет.

***

Наутро, когда вся деревня заметалась, разыскивая пропавших детей, единственный уцелевший мальчик, дрожа и всхлипывая, рассказал, что гномы позвали его друзей на болото. Сам он дошёл до края болота, но так испугался, что повернул назад… Он всегда боялся гномов!

Болото, конечно, обшарили баграми, но детей не нашли. Входа в подземное царство тоже не удалось отыскать. И ослепнув от слёз, раскаиваясь, что соблазнились золотыми погремушками, жители деревни сложили новую легенду о гномах, которая оказалась страшна — хотя и вполовину не так страшна, как истина.

В прошлом веке заглохший пруд, а точнее, глубокую и крайне грязную лужу, засыпали и заасфальтировали. Теперь там пролегает скоростное шоссе. Если случится вам проезжать через те места, советуем остановиться в маленьком городке на автозаправочной станции, и, пока служащий перекачивает горючее в бензобак, отведать сосисок в придорожном кафе. Ручаемся, к ним подадут салфетку с изображением гнома! На этих сказочных существ вы наткнётесь также и на главной площади (чугун), и в лавке сувениров (пластмасса), и… где ещё и в каком только материале вы их здесь ни встретите! В чём причина? Не допытывайтесь о ней у стариков: их память не простирается дальше последней войны. Спросите лучше детей. Из обрывков книжек, прочитанных на уроках, из рекламных галлюцинаций и плохо понятых мультфильмов они восстановят вам постоянно живые, то исчезающие, то снова всплывающие легенды —

о тайном народце, проводящем свой непонятный век в странствиях и перемещениях, цель которых они только изредка выдают людям — и снова исчезают —

искусные и отвратительные, неправдоподобно жестокие и податливые на человеческую ласку, глядящие на человечество то алчно, то гневно, то с тихой снисходительной грустью…

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)