ССК 2018
День ангела

День ангела

Юрий ВИННИЧУК

ДЕНЬ АНГЕЛА

  - Господин Грушкевич, вот ваш кофе!

   Тонкий голос секретарши спугнул его взгляд. В полдень за окном своего кабинета увидел какую-то маленькую чёрную фигуру, которая бежала по мокрым осенним крышам, смешно подпрыгивая и размахивая руками. Господин Грушкевич следил за ней уже несколько минут, с тех пор как перестал идти дождь и выкатилось из-за туч солнце. Вот тогда он повернул голову к окну и увидел чудное существо. Может, это был человек, хотя сомнительно, чтобы человек мог с такой лёгкостью скакать по крышам.

   Фирма господина Грушкевича располагалась на пятнадцатом этаже, и из окна было видно широкую панораму города. Никогда раньше ничего подобного не приходилось ему видеть. Хотя другие странные видения были. И то с недавних пор, когда машину, в которой он торопился на очень важное совещание, занесло на повороте и бросило в яму. Господин Грушкевич выбрался из аварии очень удачно, получив только незначительное сотрясение головы. Однако после того он почувствовал в себе удивительную перемену. Неизвестно откуда появился у него дар предвидения.

   Безошибочное угадывание завтрашней погоды – это мелочь, о которой не стоит и говорить. Господин Грушкевич мог теперь предвидеть куда более сложные вещи, как, например, неприятность, подстерегающая соседку, или болезнь, которая свалит сотрудника фирмы. А бывало, как электрический разряд, пронизывал его сознание образ чьей-то смерти. "Этот человек завтра умрёт!" - внезапно вспыхивало в его голове, и он еле сдерживал себя, чтобы не броситься к обречённому и предостеречь его перед несчастьем.

   Его дар предвидения вскоре очень повлиял на деятельность фирмы, потому что Грушкевич сумел провернуть несколько сделок, настолько удачных, что фирма удесятерила свой капитал.

   Если бы новое состояние его сознания ограничивалось только предвидениями, это было бы ещё не так чувствительно, ведь доводилось ему заглядывать в будущее совсем без надобности, без какой-либо заинтересованности в тех или иных лицах. Но появлялись ещё какие-то странные образы, которые истолковать не мог никак. То временами в чьём-то лице вдруг начинал он провидеть какие-то двойные черты, будто одно лицо проступало сквозь другое, но то, другое, было уродливым и мерзким, да ещё и корчило рожи Грушкевичу или показывало язык. Иногда это было даже не лицо, а морда какого-то животного. Как-то раз в нутре собеседника увидел целый клубок змей, которые нервно извивались и раскачивали головами.

   Несколько дней тому назад отважился рассказать всё знакомому психиатру.

   - Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что это обычное психическое расстройство, а всё, что ты рассказываешь, буйная фантазия, - сказал доктор Ковалик. – Некоторые люди забивают себе голову такими странными вещами, прямо смех берёт. Однако я тебе ничего утешительного не скажу. Ты стал чем-то вроде экстрасенса, а всё это дар сил тёмных и злых. Они сначала одаряют человека разными чудодейственными способностями, дают силу предвидения, но не даром. Пройдёт время, и он начнёт вмешиваться в твою жизнь, вынудит тебя покориться его воле.

   - Ты о ком говоришь? – удивился Грушкевич. – Кто – он?

   - Тот, кто одарил тебя необычайными способностями. Пока что он для тебя всего лишь невинная проекция сознания, однако со временем наполнится реальностью и каким-то образом проявит себя.

   - Что я должен делать?

   - Не покоряться ему. Не демонстрируй никому свои способности, не используй их ни для себя самого, ни для кого-то другого. Кое-кто от восторга опомниться не может и бросается спасать людей от сотен болезней. Он не понимает, что служит Сатане. Это Сатана благословляет всю эту стаю псевдоцелителей, чтобы они завоевали для него как можно больше невинных душ.

   Грушкевич сначала не поверил собственным ушам. Какой Сатана? При чём тут Сатана? Но доктор Ковалик явно не шутил. Голос его дрожал от волнения и становился тише, будто от опасения, что кто-то их подслушивает.

   - Как же мне жить с этим?

   - Вот так и живи. Может, он увидит, что не совладал с тобой, и оставит. Главное, чтобы ты не поддался искушению.

   - Но я уже поддался. Я использовал свой дар на благо фирмы. Это принесло значительные выгоды.

   - Больше не делай этого. Попытайся отвлекаться, не слишком сосредотачиваться, когда решаешь какие-то дела.

   - Однажды я загипнотизировал директора другой фирмы, и он подписал такие бумаги, которые никогда не подписал бы в нормальном состоянии.

   - Вот видишь, ты уже у него в лапах. Ты должен понять, что жизнь твоя в опасности. Сейчас ещё не поздно выбраться из западни.

   - Не поздно? Но как мне научиться не видеть то, что вижу?

   - Думай о чём-то другом. А вообще пора бы тебе отдохнуть. Летом ты, кажется, никуда не ездил?

   - Нет. Когда занял эту должность, никак не мог вырваться.

   - Найди такую возможность, - настаивал врач. – Могу ещё посоветовать секс. Это, знаешь, лучшее лекарство от стресса, депрессии, переутомления и всего такого. Секс человека раскрепощает. Нервы успокаиваются, дурные мысли развеиваются. У тебя есть любовница?

   - М-м… сейчас нет… - покраснел Грушкевич. – С тех пор, как стал директором, как-то не было времени… И потом та авария…

   - Но по-прежнему в силе? – хлопнул его врач по плечу и громко рассмеялся.

   Грушкевич ответил смехом и подумал, что врач всё-таки прав. Любовница спасёт его от этого глуповатого положения. Грушкевич отхлебнул кофе, и вкус его показался странным. Был солоноватым и тягучим. Словно кровь. Когда это сравнение пришло ему на ум, с ужасом заглянул в чашечку. Но кофе не был красным. У него был обычный тёмный цвет. Я переутомился, подумалось ему. Стоило бы куда-нибудь податься отдохнуть. Осень не лучшая пора для этого, но не может ведь так дальше продолжаться. Взгляд его снова скользнул по тёмным мокрым крышам. Странное существо сидело теперь на краю трубы и болтало ногами. А может, это трубочист? Тоненькие струйки дыма окружали его и как бы вытягивали, удлиняли, превращая во что-то зловеще великанское.

   Грушкевич вспомнил, что несколько дней назад уже видел что-то подобное, но тогда оно было на вон той заводской трубе, слишком далеко, чтобы можно было распознать, что это. Ему показалось тогда, что это птица, но птица какая-то чудная – она взмахивала необычно длинными крыльями, словно пыталась взлететь, но не взлетала, какая-то сила приковывала её к этой трубе и не пускала.

   Трубочист наконец соскочил с дымовой трубы и, неуклюже балансируя в воздухе руками, двинулся по острому гребню крыши. Теперь уже можно было угадать в этой фигуре человека. Вот только руки у него были непропорционально длинные, но может быть, он надел на себя отрепье с такими длинными рукавами. В этом чёрном одеянии он напоминал ворона.

   Какая-то непонятная тревога охватывала Грушкевича, когда смотрел на этого человека, который двигался в его направлении.

   Дойдя до края, трубочист нерешительно переступил с ноги на ногу, а после вдруг взмахнул руками, подскочил и вмиг очутился на соседней крыше. Грушкевич замер и почувствовал, как конвульсивно сжимается его сердце. Нервно выглотнул остатки кофе и решил больше не смотреть в окно. Плевать на него, на этого пришибленного.

   Из приёмной донеслось тоненькое хихиканье секретарши. Глупая тёлка. Она не вызывала у него ни малейших эмоций. Осталась в наследство после предыдущего директора, а тот любил пышечек. Неизвестно, было ли у него с ней что-нибудь. Скорее всего, что нет, старый гриб вряд ли был способен на подобные подвиги. Единственное, что наверняка позволял себе – схватить Веруньку за мягкое место. А оно у неё действительно должно было быть мягким, потому что так аппетитно выпирало в разные стороны, а особенно сзади, что руки сами тянулись к этому кладу.

   Как так вышло, что я никогда к ней не приставал? Такая мысль за полгода его директорства посетила его впервые. Никогда раньше не обращал на секретаршу чрезмерного внимания. Почему же сейчас пришёл ему на ум этот пышный задочек? Может быть, потому, что ничего интересного больше в ней не было. Разве что грудь. Потому что розовое поросячье личико с маленькими намазюканными глазками свидетельствовало о том, что в недалёком будущем Верунька превратится в пухлую разморённую свинку, способную лишь сонно похрюкивать возле своего мужа. Если, конечно, кто-то её возьмёт.

   Грушкевича жена бросила, и он уже пару лет довольствовался какими-то сомнительными романами, но ничего путного так до сих пор и не нашёл. Теперь ему припомнилось, что секретарша не раз его шутливо задевала, строила глазки, надувала губки и при каждом удобном случае выставляла свою фантастическую жопенцию.

   Какая-то сила снова повернула его к окну. Трубочист медленно и сосредоточенно преодолевал крышу за крышей, неуклонно приближаясь и вырастая на глазах. Зачем ему это путешествие по крышам?

   Вот опять пошёл дождь, и серая пелена мглы упала на город. Но даже это не остановило неизвестного. Казалось, что не остановили бы его даже громы и молнии, даже выстрелы из ружей. Ничто не остановило бы его в этом упорном продвижении вперёд, вперёд к какой-то странной и дикой цели, которая, вполне возможно, была пустотой, пропастью и полным ничто.

   Грушкевич подумал, что если бы этот чудак наконец поскользнулся и загремел с крыши вниз головой, то на душе ему полегчало бы. Вместо этого чувствовал непостижимый прилив тревоги, который сжимал ему сердце и вызывал пот на лбу. Предчувствие какого-то неприятного события угнетало его и наполняло страхом. Но кого он должен был бояться? Этого чудака-трубочиста? Или самого себя?

   Теперь неизвестный делал ему какие-то знаки, но поскольку он был слишком далеко, чтобы что-либо понять, то Грушкевич почувствовал только гнев и раздражение. Какого чёрта хочет от него этот сумасшедший? Зачем подпрыгивает, пригибается, выпрямляется, машет руками-крыльями? Вот вскарабкается на дымовую трубу, просовывает в неё голову и замирает без движения, позволяя густому дыму закоптить лицо. Дым повалил ещё гуще, чем раньше, но это был дым какой-то белый-белый, словно утренний туман, и в его развивающихся свитках чудились странные существа, которые вытягивались, пока не становились недоступны глазу, и растворялись в серой скуке неба.

   Грушкевич нажал звонок, и в кабинет вплыла Верунька. Ещё за дверью она успела зажечь на своём пухлом личике приветливую улыбку и теперь, сияющая и восторженная, наполнила кабинет неимоверной радостью существования.

   - Поздравляю вас с именинами! – прощебетала она и поставила на стол перед ним вазу с цветами.

   Только сейчас спохватился, что сегодня как раз день его ангела, раньше ему об этом напоминали друзья. Но в последнее время некому стало напоминать. У директоров друзей не бывает.

   Взгляд Грушкевича скользнул по её телу, проник в самые потаённые глубины и вынес на поверхность нечто страшное и поразительное. Веруньке осталось жить считанные дни. Ужасная неизлечимая болезнь угнездилась в её теле, разъедала его всепоглощающим захватом, и смерть подступала всё ближе и ближе. Как могло случиться, что никогда раньше этого не видел? Почему только теперь, когда помочь ничем невозможно? Сама Верунька, очевидно, и не догадывалась ни о чём. Наверное, признаков разлада её организма ещё не было заметно, но со дня на день настанет тот жуткий момент, когда боль проймёт тело и сожжёт её молодость, здоровье и все надежды.

   - Что-то случилось? – спросила, заметив его обеспокоенное лицо.

   Что он мог ей сказать? Что видит её скорый конец? Зачем?

   Она подошла и остановилась возле него. Это всё ещё было пухлое и обольстительное тело, которое жаждало любви и животных инстинктов, ей должна нравиться боль, шлепки по задику, укусы зубов и дикое рычание на ухо…

   Рука его без слов притянула её ближе, и Верунька не столько села, сколько упала ему на колени всей своей роскошной увесистостью. Левой рукой притянул её за талию, а правая легла на грудь. Верунька прижмурила от счастья глаза и замурлыкала что-то глупое и невыразительное.

   Грушкевич целовал её шею, пробегал языком под горлом, от чего у девушки раскрывались от восторга полные губы, как у рыбы, когда её выбросит на берег.

   Смелее! – сам себе приказывал Грушкевич, и вот рука его уже ласкает круглые колени. Это чулки или колготки? Рука его ползёт по бёдрам – какие они большие, объёмистые, сильные, а посередине горячие! Это всё-таки чулки. Вот пальцы его касаются гладенькой кожи, под которой угадывается толстый слой жира. Пальцы рвутся вперёд, как храбрые гвардейцы, и, наткнувшись на шёлковую перегородку трусиков, решительно её отворачивают, чтобы наконец достигнуть этих горячих, обжигающих, клокочущих желанием губ, в которые так и хочется проникнуть обеими руками, как в детстве, когда, ловя раков, просовывал осторожно руки в тёмные пещеры их жилищ и осторо-ожненько двигал пальцами, нащупывая затаившуюся добычу. Верунька стонала и исходила соком. Дальше уже невозможно было сдерживаться, и Грушкевич, перегнув Веруньку грудью на стол, задрал на ней платье и вошёл в эту снежно-белую мякоть, едва не обжигаясь от нестерпимого жара, который бил из неё, как из кратера вулкана.

   Извержение могло настать с секунды на секунду, но тут какой-то бес повернул его голову к окну, и взгляд упал на того обалдуя, который путешествовал по крышам. Он стоял теперь на краю трубы и не так уж и далеко, чтобы не увидеть наконец его неестественно белое и скомканное, как бумага, лицо. Ничего на этом лице не было, кроме смеха. Над кем смеялся этот идиот? Над ним? Неужели он видит всё, что происходит в кабинете? Вот он выпрямляет свою длиннющую руку и указывает пальцем. На что?

   Грушкевич повернул голову и попробовал сосредоточиться на барышне. Но белый задочек раскрыл перед ним всю ужасающую панораму болезнетворных процессов, которые с особым рвением расцветали сейчас в её организме. Акт будто бы стимулировал всё и ускорял, перед ошеломлённым взглядом директора стала расти красная раковая опухоль, похожая на яркий ветвистый коралл, щупальца её поползли в разные стороны, захватывая всё большую и большую территорию, уничтожая на своём пути всё подчистую. Клетки взбухали и выстреливали, как консервные банки, сосуды затрепетали и забились, словно шланги от внезапного напора воды, вырвались со своих налёжанных мест, и кровь с какой-то бешеной скоростью бросилась во все стороны, будто кто-то начал её гнать сильным насосом.

   Всего этого Верунька не соображала, мирно взвизгивала от наслаждения при каждом подталкивании, успешно раскачивая ореховый стол. На котором не одно поколение директоров удовлетворяло свои чувственные проблемы. Тяжёлое мраморное пресс-папье скользнуло и бухнулось со стола. За ним полетела такая же мраморная чернильница с подставкой для ручек. В отличие от пресс-папье, чернильница от удара раскололась. Дальше со стола слетели папки и бумаги, покатились карандаши, брякнулся телефон и, жалобно звякнув, замолк. Казалось, не только стол, но и весь кабинет заходил ходуном, а за ним и всё здание со всеми своими кабинетами, приёмными, залами, лифтами и бесчисленным множеством ничего не подозревающих людей.

   - Я нашёл точку опоры и расшатал мир, - засмеялся Грушкевич, напирая на Веруньку со всё нарастающей силой, так что её добродушное повизгивание перешло наконец в утробное хрипение, будто она прощалась с жизнью под тяжёлым ножом мясника. Нож входил в неё легко и мягко, перекачивая кровь, воздух и желание.

   - Карр! Карр! – вдруг ударило в стекло звучное воронье карканье.

   Взгляд Грушкевича переполошённо метнулся к окну, но поймал лишь чёрный взмах крыла.

   Трубочист с белым лицом продолжал своё путешествие, но теперь уже не шёл, а бежал, и руки его болтались во все стороны неуклюже и смешно. Он при этом ещё что-то и кричал, кричал ему, каждый раз прикладывая ладони ко рту, но крик его растворялся в шуме дождя, и уши Грушкевича ловили одну лишь невнятицу.

   Всё, надо наконец заканчивать эти изнурительные любовные игры. Верунька, однако, не подавала никаких признаков пресыщения. Казалось, она могла так развлекаться до смерти. Но сосредоточиться Грушкевичу не давал проклятый трубочист на крышах. Одно лишь чувство, что кто-то торопится к тебе, выкрикивая какую-то, может, и важную новость, лишало воли и наслаждения. Ну его к бесу, не хочу больше… И с этой мыслью он попробовал оставить Веруньку, но вдруг с ужасом осознал, что не способен этого сделать, потому что она его не пускала. Он дёрнулся назад изо всех сил, обеими руками отталкиваясь от ягодиц, но всё напрасно. Вместо этого послышалось тихое злорадное хихиканье, и голова Веруньки медленно развернулась на шее на все 180 градусов. О Господи! Лицо её улыбающееся, с оскаленными зубами повернулось к нему и выплеснуло хохот. Нет, это уже не была та самая ласково-покорная, разомлевшая от насыщения барышня, это был истинный дьявол в женском подобии, с раскалёнными глазницами, в которых прыгали яркие огни ада.

   Далее пробовал вырваться из её тела, прикладывал все свои силы, но чувствовал, что втягивает она его, всасывает, как трясина, и нельзя этому никак помочь. Глаза его искали спасения за окном, где бежал и бежал, перепрыгивая с крыши на крышу, трубочист, тот самый, который ещё недавно так его раздражал, а теперь оставался единственной надеждой на спасение.

   - Ха-ха-ха! – грубым мужским голосом засмеялась Веруня, и у Грушкевича волосы встали дыбом.

   Неимоверная какая-то сила всасывала его в Верунькино тело, почувствовал – всё сильнее и сильнее – жар, который клокотал в её нутре. Ноги сами собой оторвались от земли и, согнувшись, коленями вперёд полезли туда, откуда уже нет возврата. Ноги его исчезли, и уже он по самый пояс очутился в каком-то мокром горячем вареве, которое обжигало кожу и вынуждало заполнять кабинет спазматическим криком.

   Тот, который бежал крышами, уже видел, что опаздывает, и снова пытался что-то подсказать жестами, махал руками, как безумный, но Грушкевич ничего не понимал и только упирался, как мог, руками, а ноги его болтались и не натыкались ни на какую твёрдую поверхность.

   Как могло случиться, что чью-то гибель он предвидеть мог, а свою проморгал?

   Сила, которая всасывала его в тело девушки, была необорима. Он дёргался, извивался, но вопреки всем усилиям погружался всё глубже и глубже, и вот, когда на поверхности осталась только его голова, в окне неожиданно возник тёмный силуэт, в котором можно было узнать чудака, бежавшего по крышам. Сумерки размыли его лицо, но видно было, что бьётся он в окно, как ночной мотылёк, и вместо рук у него поломанные крылья, а весь он чёрный только потому, что в саже, потому что вылетел из какой-нибудь фабричной трубы. Вот сильный и радостный ливень смывает с него чёрную сажу, и медленно осветляется вся его фигура, и последнее, что увидел Грушкевич на этом свете, было существо с переломанными крыльями, но белое и чистое, как снег, белое и светлое…

   Проваливаясь в горячее нутро, он разглядел под собой красный бурлящий компот, в котором с бешеной скоростью вертелись чьи-то головы, ноги, руки. Последний крик – и бултыхнулся в варево, вмиг задохнувшись жгучим кипятком.

   Верунька грациозно поддёрнула трусы, поправила причёску и, повернувшись к окну, показала язык.

Пер. с украинского Ф. Морозовой

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)