Про то, как император Траян на римский престол взошёл

Про то, как император Траян на римский престол взошёл

В стародавние времена, когда мужчины юбки носили, а женщины вместо кошек львиц и тигриц держали и приучали их мышеловствовать, когда солнцу и луне поклоны клали и ежеутренно-еженощно не забывали с ними здороваться, одним словом, во правление почтенного императора Нервы, говорят, так отрадно жилось римлянам, что уж вроде бы и желать нечего! Все народы, какие только могли, давно уже завоевали, а остальные поняли, что лучше и безопаснее будет жить с Римом в мире. А отчего бы не жить? Римские обычаи среди всех удобнейшие и наиприятнейшие, язык латинский сладостен и для песен, и для речи, и для канцелярских бумаг. Дня не пройдёт, чтобы не прибежал в сенат гонец, весь облитый потом, возвещающий о новых удачах – и со сросшихся рек Персии, и от засушливых полей Ливии, и от устьев длинного Нила. Там новое племя захотело принять покровительство Рима, там какой-то народ на Балеарских островах, о котором даже не знают, что за люди такие, кем управляются и почему, изъявил покорность. В сенате от этих гонцов прямо двери не успевали закрываться. А бегали они пешком, потому что автобусов тогда ещё не было. Но может, это у них просто такая традиция была – гонцам пешком бегать.

Только вот с германской границы долго они не могли принести добрых вестей. То и дело нападали оттуда враги, по ночам переправлялись через Рейн – пограничную реку – и творили всякие мерзости, на какие только способны. Тогда прислали из Рима на Рейн одного уважаемого всеми легата, и не ошиблись, как видно, в выборе. Уж он-то варварам сумел показать, на что способно организованное войско! Быстро запросили перемирия и переговоров. А легат был назначен наместником германских провинций.

Так вот упрочилось положение на германской границе, и всё тут было с тех пор тихо, всё равно как в курятнике, после того, как крестьянин лису подстрелил.

И вот как-то докатилось до отдалённого приграничного гарнизона известие, что наместник жалует к ним на проверку. Уж его-то ни в чём не проведёшь, сразу увидит, какая соломинка не на своём месте обронена. Потому что, всем про него известно, взобрался по лестнице вверх, не пропуская ни ступени, а ведь начинал простым легионером! А к сорока пяти годам, видишь, чего достиг, в то время как те, которые с ним начинали, либо засели в центурионах намертво, и ни вперёд, ни назад, либо и вовсе где-то костями покоятся на безымянных асфоделевых полях, оттого что не так умело владели мечом. Да уж, кто-кто, а наместник досконально постиг службу! Вот в гарнизоне и схватились хуже чем по боевой тревоге. Начальник положил в казну две монеты взамен одной, что прошлыми календами случайно позаимствовал, писарь залил в чернильницу свежих чернил, а уж о солдатах что и говорить – школили их, бедных, на учениях так, что от крайней усталости заснуть – и то для них было тяжёлой работой.

Пуще всего же обращали внимание на охрану. Часовые! Следите за местностью каждый в три глаза, бдительней, чем когда ожидали нападения варваров. Ну, приказать всякий может. А как часовые следили за местностью, вы сейчас сами посмотрите.

Рано поутру, ещё до побудки, возле стен появился сам тот, кого ожидали так бояливо и трепетно, – наместник. Был он, как все римляне тогда одевались в немирной обстановке, – в шлеме, штанах и броне. Стражи не брал. По его собственному мнению, если бы он ходил везде с большим отрядом, варвары бы подумали, что он не верит их честному слову и мирному договору, и тогда, хоть из чистого азарта, напали бы. Таким вот образом, подвергая свою жизнь опасности, на самом деле он её сохранял.

Ну вот, приблизился он незаметно: для проверки, само собой, музыканты ни к чему. Начал обход вокруг стены, как разведчик, присматриваясь: есть ли уязвимые места? И сразу же наткнулся: это ещё что такое? Молодой часовой заснул на посту! Как брать приступом стены, бывшего легионера не надо учить; вскарабкался и тронул соню за плечо. Тот с перепугу затрубил тревогу. Ну, тут, конечно, началось! Солдаты, окаченные ледяной водой боевого сигнала, хватали одежду и оружие, скорей, скорей, собрались, построились и тут только поняли, что в их воинском подразделении стряслось.

Солдатик, который заснул, был самый захудалый, сириец. Первого года службы. Но такой проступок никому не прощается. Позор! Сидел и озирался.

Наместник ему говорит:

– Крепко ты спал! Что же тебе на посту приснилось?

Сириец был ещё молод и глуп, не привык к армейским порядкам. Вот и ответил, глядя наместнику в лицо:

– Ты мне и снился. Хотя это удивительно, потому что наяву я тебя прежде ни разу не видал.

Начальник гарнизона покраснел, хуже, чем если бы гарнизонный кашевар его в котёл макнул, командир центурии, где служил бедолага, едва сдерживается, чтобы не разинуть пасть до самой своей медной глотки, а ему хоть бы что, хоть бы и камни с неба падали! Пересказывает сон, будто где-нибудь на сельских сирийских посиделках своему брату.

– Приснилось мне незнакомое поле, которое было тёмно-зелёным и волновалось, как перед грозой. И правда, небо там было сумрачное, густое и кипящее. А среди высокой травы до горизонта, как разбросанные камни, белели люди. Все стоят и чего-то ждут. И ты стоял там ближним ко мне, вот как сейчас, в штанах, в шлеме и в латах. И все стояли, будто окостенев. Я подумал: а я-то чего жду? Надо, наоборот, припуститься, чтобы до дождя успеть спрятаться. Но в это время, не видно откуда, в небо вырвалась стая орлов. Орлы разлетелись, а один сел тебе на голову. На этом месте ты меня и разбудил.

Тут начальник гарнизона побледнел, а центурион, если бы сумел, на месте бы умер. Каждое слово отмерив на внутренних весах, заговорил наместник.

– Может быть, кто-то и желает, чтобы ему на голову сел орёл, а я к этому не стремлюсь. Орёл – птица великая и почётная, но опасная: чуть не так повернёшься – выклюет глаз или нагадит на плечи. Что до меня, я никогда не вижу снов. Нам, солдатам, разумнее доверять яви, а не сонным видениям...

Договорить не успел, как постучали в наружные дубовые ворота лагеря.

– Кто идёт?

– Отворите! Мы – посланцы сената! Наместник германских провинций Марк Ульпий Траян, часом, не у вас?

– У нас. Милости просим.

Въехали в ворота – и в самом деле, гонцы от сената, верхами, в одеждах, по краю изукрашенных красным, покрытые пылью.

– Долго же мы тебя искали! Не сидит наместник на месте, вечно в заботе, вечно в делах. Насилу-то узнали, куда ты собрался, и двинулись следом. Мы на конях, а ты пеший, и всё же на целый час опередил. Так вот, слушай: император наш, престарелый Нерва, долго боролся со смертью; чувствуя же, что она уже подбирается к его сердцу через онемевшие ступни, назначил наследника – достойнейшего из всего Рима. Радуйся! Этот наследник – ты! Кандидатуру сенат утвердил.

Поклонился Траян посланникам, как положено, и ответил им таким образом:

– Благодарю вас, гонцы славного нашего сената, что такой путь проделали и изрядно запылились ради того, чтобы передать мне, недостойному, о новой службе, которую назначила мне родина. Будет потяжелее она предыдущих, ну да я никогда от работы не бегал. Скоро, как только смогу, приеду в Рим, оплакать покойного и вступить в должность. А теперь – извините, прошу об отсрочке: осталось проверить ещё два гарнизона.

Хоть это и не полагалось бы, но гонцы, наверно, так поразились, что не побежал человек сразу в Рим, за властью, что отсрочку ему охотно позволили. А солдатам, передают, так его слова понравились, что, не рассуждая, подняли строгого начальника и на щитах пронесли три круга, словно победителя.

Далее, расквитавшись со своими делами, собрался он в главный город Рим и скорее скорого туда явился, где и принял должность.

Вот что он сделал хорошего и чем заслужил приверженность всего тогдашнего народа римского, а также латинских граждан и друзей Рима, – сейчас мы вам опишем.

С сенатом он установил отношения доброжелательные, по мере надобности участвуя в его работе, но никогда не оказывая давления. И правильно, что с ним драться, с сенатом!

Также он издал ряд указов, направленных на помощь сельскому хозяйству Италии, потому что отовсюду неслись жалобы на скудость земли, истощённой ежегодными посевами. А какие это указы, что-то не сообщают, надо бы разузнать и передать по всей нашей стране сельским управам, может, какой-то и вышел бы толк.

Также облагодетельствовал он сирот, постановив, чтобы выплачивалось им: двенадцать сестерциев в месяц девочкам, шестнадцать мальчикам. И это, если посудить, разумно, потому что, хотя для девчонок, когда они подрастают, одежда стоит дороже, зато мальчики прожорливее.

Так он, стало быть, в Риме и хозяйствовал. И так уж римлянам полюбился своей созидательной деятельностью, что лучше отца родного. Отцом отечества и начали именовать. Тут бы римлянам и задуматься: во благо ли для отечества, когда император так во всём хорош? Которые безупречны – те ведь долго не живут, а если задерживаются на этом свете – от них-то самое большое худо и происходит! Самому отъявленному злодею нипочём и половины такого зла не придумать, как то, что хороший человек от доброты душевной сотворит... Ну, так мы своим чередом продолжать будем, а после узнаете.

Каждое утро помогали ему навернуть на себя тогу – а ведь это одеяние уж такое сложное, одно утешение, что не доведётся нам его носить! – жена и сестра, женщины заботливые и бездетные; завтракал полбенной кашей и уходил из своего Палатинского дома на службу. Там засиживался иногда допоздна: слишком много дел осталось ему от предшественников. Возвращался за полночь, и во сне ему, должно быть, работа снилась... Ах да, забыли совсем! Снов-то он никогда не видел. Сам же сказал.

Вот однажды назначил он собраться сенату; объявили, что император хочет их видеть по делу государственной важности. Сенаторы, хоть и знали Траяна за человека строгого, но не злого, всё же затрепетали. Как знать! Важный сан людей меняет – бывало, что с императорским пурпуром набрасывали на плечи злодеяния прежней власти; не забыли ещё Нерона и Калигулу... Так что сенаторы, прежде чем идти, с родными попрощались и привели в порядок свои дела. Но явились все скопом и даже без опозданий. Не то чтобы император их за опоздания ругал – сенаторы всё-таки, в их власти избирать императоров! – а просто неудобно как-то – в сенат опаздывать. Явились, расселись и и ждут.

Вышел к ним император Траян. А был он, надо вам сказать, не то чтобы высокого роста, но и не слишком низкого, нос у него был прямой – обычный нос, как у всех, а глаза, должно быть, карие – ну, а дальше представляйте его каким желаете. Вышел к сенаторам и сказал:

– Уважаемые и доблестные мои сенаторы! Сидел я дни и ночи, проверил все приходы и расходы и удручён стал. Ибо приходы у нас невелики, а проживаем мы много, и золото римское вконец истощилось. Такого и последний крестьянин не станет терпеть у себя в обзаведении. Так что собрал я вас затем, чтобы решить совместно, как нам с этим быть, потому что нашему великолепному Риму на том золоте, которое ещё в казне осталось, долго не продержаться. Подумайте и дайте совет.

Сильные, белые, высокоумные сенаторы перешептались между собой и так на этом деле и заглохли. Никто не хотел произнести совет императору. Но и Траян не подавал им подмоги; прохаживался перед ними военным шагом, потом ещё, чего доброго, букашку изловил, которая неведомо как в сенат залетела, смотрел, как она у него по ладони ползает... Делать нечего, пришлось говорить.

Встал от самых старых почтенный сенатор и так ему сказал:

– Вся беда, император, в том, что времена уже настали не прежние. Кому не известно, что Рим развратился: мужчины, вместо того, чтобы служить и стоять в консисториях, предпочитают пиры, беседы и песни, женщины красят волосы и не рожают детей. А уж украшений на себя эти кривляки навешивают – спасите! спасите! Так что прикажи, как во время самнитских войн, украшения снять и сдать в казну, волосы остричь и наделать из них канатов и прочих пригодных для дела верёвок, мраморные статуи заменить на каменные, а мрамор пустить на починку строений. И скульпторам платить нечего – ни к чему это, чтобы боги были точь-в-точь как люди. Наши предки столбам кланялись, а жили благочестивее нашего. Сделай так, и, сэкономив, ещё проживём. Сам ты являешь пример своей скромностью и нелюбовью к излишней роскоши.

Ответил ему Траян:

– Что я? Мне сорок пять лет, с шестнадцати лет я солдат. В игре на лире не силён, красоту статуи тоже мне объяснять бесполезно. Но много ли толка – указывать молодым на наши раны и седые виски? Пусть оттачивают свой разум в беседах, ведь разум – достояние Рима. А женская красота – гордость Рима, как её обеднить? А песня в походе, сам знаю, важнее провианта, хотя и не так важна, как вода... Нет, неразумно это предложение. Поищите другое.

Встал тогда один сенатор помоложе, звали его Луций Юний Квинтилиан. А видом он, полагаем, был неприветлив и коренаст, ещё и брови имел сросшиеся, как одна лохматая гусеница над переносием. А больше мы о нём история ничего не знает.

– Не слишком ли много помогаем мы провинциям? – возрычал Луций Юний. – К новоприсоединённым варварам добры, будто к братьям, забывая о собственной пользе, они и обнаглели. Забыли, кто кого победил? Не мешает напомнить. В нашем трудном положении не до вежливости. Хватит даровать каким-нибудь галлам и бриттам римское гражданство, пусть лучше платят налоги. Выжимать из них всё до последней капли!

Не сразу Траян ответил.

– Вы, почтенные сенаторы, вправе решать, как вам подскажет совесть, но выслушайте и меня. Я ведь сам родом из провинции и в провинциях прослужил всю жизнь. Люди там живут по-разному: кое-где богато, в других местах – очень трудно. Прижать их налогами – станут прятать деньги, а то и взбунтуются. Неправда к добру не ведёт. Нет, не бывать!

Вставали ещё сенаторы, вносили, как водится по протоколу, предложения, но ничего дельного император от них не услышал.

Когда иссякли их речи, сам сказал:

– Задержался я вчера поздно ночью, разбирал счета и обнаружил непоименованный расход в тридцать тысяч сестерциев ежегодно. Жду объяснений: кому и за что?

Вот тут-то сенаторы засмущались больше прежнего! А как же! На их месте, зная то, что знают они, вы бы и вовсе слова не вымолвили, лучше убежали бы из сената, чем признаваться в таких вещах. А Траян не понял, откуда такое смущение. Думал, может, растратили на собственные прихоти, на вино и непотребных подруг? С его солдатами такое бывало, и он их за это не жаловал – ну да сенат дело другое, придётся простить, с тем чтобы дальше – ни-ни... А сенаторы один на другого кивают и друг за дружку прячутся, пока не остался один военный министр. Ну, у него должность такая – вперёд!

– Эту сумму, император, выплачивает государство племени даков за охрану рубежей по Дунаю.

– И всего-то? Так давайте откажемся от их помощи. Скажем: благодарствуйте, но плата такая для нас непомерна.

– Прости, император, никак невозможно.

– Что так? От кого же они охраняют границу: от ещё больших разбойников, чем они сами?

– Нет, император. Охраняют от самих себя.

– Что это значит?

– То и значит. Десять лет, как закончилась война между нами и даками, и вот с тех пор ежегодно платим тридцать мер золота и серебра этому гордому и злому народу. А взамен они обещали нас не тревожить.

Как услышал это Траян-император, опустил голову на грудь и прослезился, и весь сенат следом за ним.

– А я и не знал, что Домициан проиграл войну в Дакии! что мы платим дань! Мы – Рим, и мы платим? Даже если бы золото и серебро в римской казне через край переливалось, и тогда бы не стал такое сносить. Нечего делать, придётся нам воевать с даками.

Хотя и подумывали об этом некоторые сенаторы, зарясь на богатства в недрах дакийских гор, всё же стали Траяна отговаривать.

– Не надо! Не стоит! Не ходил бы Домициан на Дакию, не было бы и зла для Рима. Предупреждал ведь Цезарь, что дакийская война превзойдёт по трудности галльскую. Даки – народ такой: хоть и мало их, первыми напали на великую нашу империю, распороли животы всем римлянам в Мёзии, без снисхождения к младенцам и престарелым, отрубили голову наместнику. Ведь они, говорят, умеют становиться бессмертными, а потому бесстрашны.

– Сколько на своём веку ни воевал, а бессмертных противников встречать не доводилось. Испытаем, так ли они бессмертны, как похваляются.

– Но и это ещё полбеды. Возглавляет даков царь Децебал, и нет ему подобного по уму и доблести в сопредельных странах, не было и в Риме – вот отчего мы проиграли.

– Ценю я достойного врага. Труса и глупца ничто не исправит, а умные люди, повраждовав, могут стать и друзьями. Случалось мне пить с вождями германцев, когда на наших телах ещё не схватились края ран, которые мы друг другу наносили.

– Да стоит ли нам ввязываться в войну, не зная её исхода? Сейчас хотя и худой, зато – мир в Риме. Мир – наивысшая ценность.

Тут уже рассердился Траян и так сказал сенаторам:

– Вы думаете, оттого стало трудно дышать Риму, что не хватает золота? Или, может, оттого проиграли войну, что перевелись умелые полководцы? Ничего подобного! Даки-то помнят о своём бессмертии, а вы о своём позабыли. Наше римское бессмертие – в том, чтобы завоёвывать народы, да не ради войны, а ради того, чтобы мир воцарился там, где вспыхивали бесконечные войны, чтобы установить империю на место дикости. Пока я жив, ни один народ в империи притеснён да не будет. А Дакия войдёт в круг сестёр-провинций, как ранее вошла в их круг Испания – родина Траяна.

На такие слова возразить было нечего, и порешили в сенате: готовиться к войне! И тут же снарядили в Дакию разведчиков, чтобы доставили они сведения обо всём, о чём только возможно: о тамошнем вооружении, почве, укреплениях, продовольствии, крепостях, реках, переправах, металлах, царях, какие когда были. А кроме, отправили гонцов к главным римским жрецам и гадателям, чтобы предсказали, насколько долгой будет война и каковы на небе знамения.

Жрецы воззвали к своим римским богам и принялись за работу. Птиц выпускали, быка закалывали и, кишки отделив и швырнув собакам, бычье сердце распяливали на камне, а после этого объявили:

– Знамения двуречивы. Сулят нам победу, но только такую, что потомки о ней станут горевать и пожалеют, отчего их предки были так неразумны, что вошли в пределы Дакии.

– А нельзя ли яснее?

– Можно, если не обидишься. Верно ли, что ты никогда не видишь снов?

– Верно, а что?

– Так вот, говорят боги, за это слишком много страшных сновидений придётся увидеть твоим потомкам наяву.

– Опять ерунда какая-то получается. Да что всё это значит?

– Этого тебе мы прямо изъяснить не можем, а взамен того, пожалуй, расскажем одну историю, которая случилась при императоре Августе и завела одного римлянина, которого, помнится, звали Овидием, в припонтийские земли, а ты понимай, как знаешь.

И поведали им, действительно, непростую эту историю, которую они передали Траяну.

Выслушал Траян-император, но не слишком-то испугался.

– Передайте богам: может, и будет плохо потомкам, если пойдём на Дакию, но если не пойдём, будет ещё хуже нашим детям и внукам; так уж лучше пойти, чтобы не прослыть трусами в потомстве. Поэтому приказываю жрецам: принесите установленные жертвы и помалкивайте. Вы же, моё римское войско, готовьтесь к войне.

И сказав, двинулся на Дакию.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)