КУКЛОВОД
Роковая монахиня

Роковая монахиня

Карл Ганс ШТРОБЛЬ

РОКОВАЯ МОНАХИНЯ

   Однажды ночью я неожиданно проснулся. И первое, что я почувствовал, - это легкое удивление оттого, что проснулся, так как весь день я был занят работой по разборке руин иезуитской казармы, очень устал и спал довольно крепко. Я перевернулся на другой бок и попытался снова заснуть. В это мгновение я услышал крик, который заставил меня окончательно проснуться. Это был крик страха, и, осознав это, я испуганно приподнялся в постели. Сначала я попытался сориентироваться. Как это часто бывает ночью, я не мог определить, в какой стороне дверь, а в какой - окно. Наконец я пришел в себя настолько, что вспомнил о своей странной привычке: я могу спать только в одном положении, когда тело мое расположено в направлении с севера на юг, и теперь знал, что дверь у меня с правой стороны, а окно - с левой. В кровати, справа от меня, спокойным детским сном спала моя жена. Некоторое время я напряженно вслушивался в ночь, затем снова лег и убедил себя, что этот крик послышался мне во сне. Впрочем, сновидение, судя по всему, было на редкость бурным и ярким, если крик настолько отчетливо запечатлелся в моем полуотключенном сознании. Лишь часа через два я заснул снова.

   В течение дня работа не позволяла мне без помех сосредоточиться на мыслях, которые неотступно возвращали меня к ночному крику. Будучи ответственным за проведение работ по разборке руин иезуитской казармы, я постоянно находился там и следил за их выполнением. Солнце пекло немилосердно, пыль разрушаемой кладки окутывала меня с ног до головы и оседала у меня в легких. Точно в одиннадцать часов, как и но все предыдущие дни, явился директор местного архива доктор Хольцбок и осведомился о ходе работ. Он чрезвычайно интересовался разборкой руин этого древнего здания, возведение наиболее старых частей которого восходило почти к временам основания города. Поскольку история края была предметом его исследования, он надеялся получить в результате "анатомирования" этого почтенного церковного строения некоторые дополнительные сведения. Мы стояли в центре большого двора и смотрели, как рабочие разбирали второй этаж главного крыла здания.

   -Я убежден, -сказал доктор Хольцбок, - что найдем еще много интересного, когда доберемся до фундамента. На свидетельства прошлого действует сила, которая сродни физической силе тяжести, она притягивает их к земле. Не могу вам передать, насколько меня завораживают подобные старые здания, если они имеют такую богатую историю, как это. Сначала это был купеческий двор, потом женский монастырь, затем крепость иезуитов и, наконец, казарма. Возведенное на относительно большом участке старого, окруженного стенами гoрода, это строение, кажется, испытало на себе воздействия всех событии минувших эпох, впитало в себя все проявления жизни, и они оставили в нем свои следы. По этим отложениям, этим слоям, чередование которых означает смену эпох, можно реконструировать геологию истории. Я думаю, мы еще обнаружим весьма любопытные вещи в этих старых стенах - не просто горшки со старинными монетами или закрашенные фрески, а чьи-то окаменелые приключения и судьбы.

   Так говорил фанатичный архивариус, а напротив нас кирки рабочих усердно крушили крепкую каменную кладку. Там вверху открылась сводчатая галерея, и мне представилась череда следовавших друг за другом купцов, монахинь и иезуитов, которые часть своей жизни провели под нависшими серыми сводами этой галереи. Пока доктор Хольцбок продолжал свои вариации на краеведческую тему, я решил, поскольку мне не чужды романтические соблазны, посетить эти руины как-нибудь ночью. Мне хотелось пощекотать себе нервы острыми ощущениями и познакомиться с местными привидениями.

   В эту ночь я проснулся так же внезапно, как и в предыдущую, и снова услышал страшный крик. На этот раз я приготовился услышать его и постарался определить, откуда он исходил. Но в решающий момент меня охватил необъяснимый страх, так что я не мог однозначно сказать, раздался ли он где-то внутри нашего дома или донесся с улицы. Вскоре после этого мне показалось, что я слышу топот бегущих по улице людей. До утра я лежал в тревожном полусне, пытаясь разгадать загадку крика. Когда я за завтраком рассказал об этом жене, она сначала рассмеялась, но потом сказала озабоченно:

   - Мне кажется, у тебя нервы не в порядке с тех пор, как ты стал работать в иезуитской казарме. Возьми наконец отпуск, и пусть тебя заменит кто-нибудь из коллег. Ты переутомился, следует подумать о своем здоровье.

   Но я не хотел ничего слышать об этом. Поскольку копание в руинах этого старого здания, поиски предметов, от которых архивариус ожидал столь многого, превратились у меня в страсть. Моя жена добилась от меня лишь обещания, что я буду будить ее, если снова проснусь ночью.

   Так оно и случилось в следующий раз. Торопливо и испуганно растолкал я жену, и мы сели рядом, застыв в напряженном ожидании. И вот снова прозвучал крик, пронзительно и совершенно отчетливо - с улицы.

   - Слышишь?.. Сейчас, сейчас...

   Но жена зажгла свечу и посветила мне в лицо.

   - Господи, как ты выглядишь! Но ведь ничего нет. Я совсем ничего не слышу.

   Я был настолько вне себя, что закричал на нее:

   - Да замолчи... а теперь... теперь они бегут вниз по улице.

   - Ты делаешь мне больно, - воскликнула жена, потому что я так сжал ее руку, будто хотел убедить ее с помощью силы.

   - Ты ничего не слышишь?

   - Ничего! Совсем ничего!

   Я опустился на подушку, покрытый потом, обессиленный, как после тяжелой физической работы, и неспособный дать какой-либо вразумительный ответ на тревожные вопросы жены. Под утро, когда она снова заснула, мне стало ясно, что я должен делать, чтобы сохранить рассудок. Совершенно невозмутимым и благоразумным поведением в течение дня мне удалось убедить жену, что я полностью успокоился. За ужином я отпускал шутки по поводу своих ночных галлюцинаций и обещал ей спать до утра, не заботясь ни о криках, ни о топоте на улице. Я даже дал ей обещание сразу же после окончания наиболее ответственных работ испросить длительный отпуск. Однако едва я услышал, после того как мы легли, по дыханию жены, что она уснула, я встал и снова оделся. Поскольку мне не хотелось, чтобы в голову лезли нелепые мысли, я взял "Критику чистого разума" Канта и попытался углубиться в строгие и логические ряды рассуждений. Однако когда время подошло к полуночи, мною завладело беспокойство, сделавшее меня неспособным читать дальше. Стало невозможно следовать железной логике книги: отвлекало что-то более сильное. Я тихо поднялся, вышел наружу и остановился у подъезда дома. По нарастающей внутри нервной дрожи я понял, что решающий момент приближался. Укрывшись в углублении подъезда, я ждал; мне потребовалось собрать все свое мужество, но я был полон решимости прекратить мои ночные мучения, обнаружив причины, вызывавшие их. В двадцати шагах от меня горел газовый фонарь и давал достаточно света, чтобы хорошо видеть часть улицы перед моим домом. Какой-то молодой человек, который, видимо, слишком много выпил, прошел по той стороне улицы к расположенному напротив дому, где остановился и после нескольких неудачных попыток открыл наконец входную дверь. Я слышал еще, как он шумел в передней и поднимался по лестнице. Затем снова стало тихо. И вдруг тишину прорезал крик. Я судорожно вжался в глубокую тень и схватился за ручку двери, холодный металл которой я отчетливо ощущал. Отчаявшись, вне себя от страха, я хотел бежать. Но, хотя дверь подъезда была не заперта, я не смог ее теперь открыть. И в этот момент послышался топот множества бежавших по улице людей, что-то пролетело мимо меня. Я не успел определить, тень ли это или человек. Когда эта фигура была рядом со мной, она оказалась невесомой, но сразу вслед за этим появилось полное впечатление ее телесности: это была женщина, которая стремглав бежала вниз по улице в длинном развевающемся одеянии, которое она, чтобы лучше было бежать, подобрала руками. За ней, всего в нескольких шагах, мчалась целая толпа мужчин в странных нарядах, явно не соответствовавших нашему времени. С ними повторилась та же самая история: пролетев мимо как призраки, они затем, казалось, превращались в реальных существ. Не знаю, какое безумие охватило меня и заставило побежать за ними. Это было, по-видимому, сродни безумию битвы, тому безумию, которое сильнее страха и которое бывает лишь во сне. Я видел перед собой только погоню: женщину впереди, а за ней толпу мужчин. Мне казалось, что я бегу уже очень долго, но тем не менее не испытывал никакой усталости. Неожиданно женщина пропала, я успел еще увидеть, как беспорядочно засуетились преследовавшие ее мужчины, а затем все будто растворилось во тьме ночи. К своему удивлению, я обнаружил, что стою перед дощатым забором, которым были обнесены руины иезуитской казармы. У входа была прибита табличка с надписью: "Посторонним вход на территорию запрещен!" Я распахнул дверь и ворвался внутрь. Там, совсем близко от входа, прислонившись к балке, стоял ночной сторож и, когда неожиданно увидел перед собой меня, поздоровался, гордый тем, что мое внезапное появление не застало егo врасплох. Он собрался с духом и хотел было уже доложить мне как положено, но я не дал сказать ему ни слова:

   - Вы не видели женщину? Только что... на ней было такое длинное серое одеяние, которое она держала, подобрав руками... она вбежала сюда!

   - Я ничего не видел, господин архитектор, совсем ничего.

   - Но не могла же она, черт возьми, сквозь землю провалиться! Уж не спали ли вы... с открытыми глазами?

   Сторож был очень обижен моими подозрениями и горячо заверил, что он не спал и все-таки ничего не видел. Тут я принялся искать сам. Я облазил все кругом, заглянул во все уголки двора и проверил все многочисленные комнаты и комнатки, над зазубренными краями стен которых висел освещенный заревом города покров ночи. Я рискнул пролезть под угрожающе зависшими остатками каменной кладки, готовыми рухнуть в любой момент, чтобы только заглянуть в самые отдаленные уголки здания.

   Затем я снова побежал по полуоткрытым галереям, на грязных росписях которых отсвет фонарей создавал причудливую фантасмагорию. Церковь, которая когда-то была полностью окружена древним строением, так что из-за серых стен были видны только крыша и башня, теперь стояла почти целиком открытая. Здесь было множество всяких укрытий. Но и тут я ничего не нашел и с тяжелой головой и дрожащими коленями вернулся домой; меня неотступно преследовали мысли о том, что я увидел, и, пытаясь дать этим вещам какое-то толкование, я все больше запутывался.

   - Надеюсь, сегодня ты ничего не слышал? - спросила утром жена.

   - Нет, я крепко спал, - солгал я и быстро нагнул голову к умывальнику, чтобы она не смогла обнаружить следы этой ночи на моем лице.

   В этот день на разборке руин мы сделали одно открытие, которое привело архивариуса в полный восторг. При разборке прекрасного старинного портала, имевшего большую художественную ценность, нужно было соблюдать особую осторожность, поскольку предполагалось установить этот памятник древней архитектуры на другом месте. На двух пилястрах, украшенных богатым орнаментом с элементами цветов и фруктов, над входом возвышалась великолепная арка. На карнизах над этой аркой стояли статуи святых, исполненные в манере семнадцатого столетия. Святые эти держали перед собой свои атрибуты, как символы судьбы. Когда святого Иакова хотели снять с его постамента, голова статуи отвалилась и упала в груду мусора. В нижней части головы увидели цилиндрическое углубление, как будто там когда-то был вставлен железный стержень, а когда сняли туловище, обнаружили, что такое же углубление есть и в корпусе статуи. Сначала я принялся было упрекать рабочих в неосторожности, но доктор Хольцбок, который поднял голову статуи и напряженно рассматривал ее, прервал меня:

   - Ваши люди здесь ни при чем, дорогой друг. Это не новый разлом, а старый. И отбито не случайно, а умышленно, и я не удивлюсь, если...

   В этот момент ко мне подошел рабочий и протянул свернутую в трубочку грязную бумагу.

   - Эта штука была в той дыре, - сказал он, - может, там что-нибудь написано...

   Архивариус посмотрел на меня и взял свернутую бумагу из моих рук. С величайшей осторожностью он попытался ее развернуть. Наконец это ему удалось, и он закрепил бумагу кнопками на чертежном столе в моей комнатке в бараке. Это был лист плотной бумаги, на какой в старину писались грамоты и другие важные документы. Напрасно старался я разобраться в путанице красных и черных линий. Это было что-то вроде плана, и когда все мои попытки применить знания архитектора, чтобы найти в нем смысл, оказались тщетными, я бросил это занятие. Однако доктор Хольцбок заявил, что он полон решимости разгадать тайну этой бумаги, и попросил разрешения взять находку с собой.

   Он вернулся еще до конца рабочего дня и уже издали радостно помахал мне. Торжественно положив руку на мое плечо, доктор провел меня через маленькую боковую дверь в церковь, где нам никто не мог помешать. Удивительное вечернее небо словно отдавало одинокой церкви что-то из своих красок; на его фоне в непостижимых пурпуровых и изумрудных глубинах навстречу ночи будто плыла фиолетовая лодка с белыми парусами. Высокие вычурные канделябры, между которыми мы стояли, имели красноватый оттенок, святая Агнес на противоположной стене утратила присущее ей грустное выражение лица и из-за ярких бликов обрела какую-то пылающую чувственность. Статуи святых, церковная кафедра, ангелы под хорами - все они изменились, как будто избавились от тяжести дня и радовались ночи, в которой были совершенно свободны и, возможно, жили жизнью, о которой мы не имеем ни малейшего представления.

   Тем временем архивариус достал из кармана наш план и начал:

   - После некоторого размышления мне стало ясно, что план, каким мы его сначала увидели, не имеет смысла или, скорее, он скрывает этот смысл. Когда мы смотрим на путаницу линий, то мы догадываемся, что это план, но мы не в состоянии определить, что он означает. По виду бумаги, по буквам, которые то тут, то там стоит под линиями, я могу с достаточной уверенностью утверждать, что этот план был нанесен на бумагу в семнадцатом столетии, а именно в первой его половине, то есть в то время, когда это строение было еще женским монастырем. Так вот, я нашел одну старую хронику, в которой монастырь упоминается как раз в это время довольно часто и довольно неодобрительно. Вы знаете, что тогда о некоторых монастырях говорили весьма странные вещи. Так и моя хроника сообщает об этом монастыре много интересногo, но в целом мало лестногo. Если наше предположение, что найденная бумага представляет собой какой-то план, верно, то он вполне мажет обозначать некие секреты старого здания, но умышленно запутан, чтобы сделать его непонятным для посторонних. Еще одно соображение укрепило меня в моей догадке. Портал, разборку которого вы сегодня начали, находился ведь в одной из внутренних частей здания?

   - Совершенно верно. Он украшает вход соединительного крыла между северной и южной частью постройки, а именно фасад, расположенный напротив так называемого троицкого двора.

   - Хорошо. Вы, наверное, обратили внимание на то, что этот портал своей верхней частью достает до третьего этажа, так что до голов отдельных фигур можно без труда дотянуться из окон этогo этажа.

   - Конечно. Да мы можем сами посмотреть.

   - Погодите, этого можно не делать, будьте уверены, так оно и есть. Итак, головы некоторых фигур, в том числе и святогo Иакова, могут быть без усилий сняты, если они отделены от туловища. Значит, в искусно сделанное углубление можно спрятать бумагу.

   - Так вы думаете...

   - Разве я сразу вам не сказал, что это не свежий разлом? Таким образом, я был совершенно убежден, что за бессмысленными каракулями нашего плана скрывается какая-то тайна. Но как до нее докопаться? Я должен был все тщательно взвесить, прежде чем применять какой-либо химический реагент, поскольку не исключена была возможность все испортить. В качестве исследователя старинных грамот я часто имел возможность знакомиться с достойными восхищения, много-образнейшими и остроумнейшими средствами тайнописи средневековья. Мне известны многие подобные рецепты. Важную роль среди них играют симпатические чернила. И простейшей разновидностью их являются такие, при использовании которых написанные строки после высыхания становятся невидимыми и проступают снова лишь тогда, когда бумагу нагревают. Здесь о такой разновидности не могло быть и речи, потому что наш план и без тогo весь испещрен линиями. Ну а не возможен ли противоположный вариант? Когда при нагревании исчезают ненужные и запутывающие линии, а остаются только нужные? Это был эксперимент, который я мог провести, не опасаясь за сохранность нашей находки. Так вот, мой дорогой друг, я провел этот эксперимент, и он полностью удался. Не хотите ли взглянуть?

   Доктор Хольцбок достал небольшую керосиновую лампу и зажег ее. Затем он приложил бумагу к стеклу лампы. Мы молча ожидали в опускающихся сумерках, которым противостоял лишь робкий свет маленькой лампы. Через несколько минут я начал замечать, что некоторые линии стали бледнее и наконец исчезли совсем, остались лишь отдельные контуры.

   - Настоящий план, горизонтальная проекция, - сказал я.

   - Теперь ваша задача состоит в том, чтобы прочитать его, - ответил доктор.

   Я мгновенно сориентировался.

   - Здесь у нас троицкий двор, здесь обходная галерея, вот это церковь, а из ризницы идет... что это? Этим линиям не соответствует ни одно строение, это должно быть... да, без сомнения, это подземный ход, который ведет из монастыря.

   Архивариус был вне себя от радости, что его предположения подтвердились. Я тоже был возбужден: мне казалось, будто это открытие связано с моими ночными впечатлениями. Но рассказать о них доктору меня удержала какая-то боязнь. Я всегда остерегаюсь многo говорить о событиях, которые находятся еще в стадии развития, потому что... боюсь сказанного слова! Слово могущественнее, чем полагает наше обыденное сознание, и оно влияет на будущее таинственным и неотвратимым образом. Однако доктор Хольцбок, видимо, все же заметил, что во мне что-то происходит, так как спросил меня почти озабоченно:

   - Что с вами, у вас такой странный вид?

   Но я, оставив вопрос без ответа, повел его в ризницу. Здесь, сверяясь с планом, я начал осматривать стены. И обнаружил, что там, где должно быть начало подземного хода, у стены стоял огромный шкаф. Это был один из тех мастодонтов, которые скрывают в себе целые богатства церковных облачений и драгоценностей, умело выполненный образчик ремесленного искусства. Громадина, тяжелая, как каменная глыба, и украшенная богатой резьбой, занимала почти все пространство от пола до потолка. Архивариус датировал время его изготовления шестнадцатым веком. Мы оба были убеждены, что вход находится за этим шкафом, но нам было также ясно, что мы не сдвинем этого монстра с места, если не найдем тайного механизма.

   - На сегодня хватит, - сказал доктор Хольцбок и сумел уговорить меня пойти домой, хотя я сначала намеревался остаться на ночь в ризнице, как будто надо было охранять от воров какие-то ценности.

   Наша находка и предложения, которые мы связывали с планом, занимали меня настолько, что жена сразу заметила это по моему лицу. Она приставала ко мне до тех пор, пока я не пообещал ей взять отпуск раньше, чем намеревался. Несмотря на то, что я решил не проводить эту ночь вне дома, какое-то странное чувство, в котором страх смешивался с любопытством, заставило меня встать и простоять целый час в ожидании на улице.

   Пробило двенадцать часов, и сразу после этого я услышал ужасный крик. Шум бежавших людей приблизился, и погоня пронеслась мимо меня точно так же, как в прошлую ночь. На этот раз я отчетливо увидел, что на женщине было длинное, похожее на монашеское одеяние, слегка распахнутое на груди, будто она набросила его второпях. На какое-то мгновение она повернула ко мне свое лицо, бледное красивое лицо; темные глаза ее излучали необычайное сияние. Снова неумолимая сила заставила меня присоединиться к погоне, и снова все исчезло у забора, окружавшего руины. Но я был уверен, что видел, как преследуемая женщина открыла дверь и вбежала внутрь.

   - Вы опять ничей не видели? - закричал я на ночного сторожа. Он испуганно отпрянул и заявил, что действительно ничем не видел. - Но я знаю, что она вбежала сюда. Вы должны были видеть эту женщину!

   Однако поскольку сторож продолжал настаивать, что он не заметил никакой женщины и вообще никои не видел, я оттолкнул его в сторону и принялся за поиски. Не отдавая себе отчета в том, почему я, собственно, был настолько охвачен стремлением докопаться до сути этой явления, я карабкался по грудам обломков, обследовал все полуразрушенные стены, и сотни раз мне казалось, что в глубокой тени я видел женщину в длинном, сером, похожем на монашеское, одеянии. Один раз я внезапно оглянулся: мне почудилось, будто она следует за мной в лунном свете настолько тихими шагами и настолько близко от меня, что я слышу ее дыхание. Я открыл церковь ключом, который вечером с неясным намерением оставил в кармане своей сюртука. В этот момент я как-то не подумал, что она никак не могла скрыться в закрытой церкви. Убедившись, что в церкви нет ни души, я зашел в ризницу и достал мой план. Лунный свет придавал поверхности старинного шкафа медно-зеленоватый оттенок, отчего казалось, что его завитки отлиты из бронзы. Прекрасная резьба выступала на золотисто-коричневом фоне, и казалось, многочисленные шаловливые ангелочки ожили в бледном свете. Мне бросилась в глаза картина над шкафом, на которую я не обратил внимания днем. Это было старое полотно, почерневшее от дыма свечей и ладана, и только лицо святой, а, скорее всего, именно она была на нем изображена, проглядывало как бы из тени веков. Или это была не святая? Может быть, это портрет женщины, которая когда-то жила в этих стенах? Лицо казалось мне более живым и индивидуальным, чем это обычно бывает на изображениях святых, и теперь, глядя на него в зеленом свете луны, я вдруг почувствовал, что уже однажды видел его. Эти темные, горящие огнем глаза словно вонзались в меня взглядом.

   Я затрепетал от непонятного страха. И вдруг у меня возникла жуткая мысль. Иногда бывает такое ощущение, что мысли, появляющиеся так внезапно, рождаются не в нас, будто они все не продукт нашего сознания, а приходят откуда-то извне, словно их нам кто-то сообщает точно так же, как сообщал бы мысли постороннего. Это ощущение было настолько сильным, что мне почудилось, будто возникшая у меня мысль была произнесена кем-то вслух, словно кто-то предостерег меня... предостерег шепотом, женским голосом. Совершенно верно, предостерег, потому что смыслом этой чужой мысли было предупреждение. Казалось, будто кто-то прошептал мне, чтобы я остерёгся открывать ход, который был обозначен на моем плане. Я попытался отделаться от этой мысли и объяснить себе ее возникновение особой атмосферой церкви, этой как бы насыщенной ладаном тишиной. Из старой каменной кладки, которая, видимо, была расшатана сотрясением во время работ и разрушением прилегающих зданий, непрерывно сыпался песок. Лунный свет, казалось, был наполнен им, он словно состоял из этих серебряных песчинок, струившихся в песочных часах вечности. Чем больше я старался отвлечь свое внимание этими наблюдениями, тем настойчивее звучало предупреждение: я должен остеречься следовать моему плану, иначе я навлеку на себя большое несчастье. Я все судорожнее пытался сосредоточиться на причудливой игре лунной света, и все упорнее и пронзительней становилась чужая мысль. В какое-то мгновение мне показалось, что кто-то положил мне руку на плечо и что-то шепчет мне на ухо. Затем я совершенно отчетливо почувствовал, как какая-то чужая воля стремится овладеть мной. Я поднял глаза и посмотрел в темные, горящие огнем глаза на портрете...

   Тут вдруг до моего сознания с болезненной остротой, словно озарение, дошло: ночью, в тот момент, когда погоня проносилась мимо меня, я уже видел эти глаза, это были глаза преследуемой женщины. Хотя я и был не из робком десятка, но испугался настолько, что потерял самообладание. Правда, я не закричал и не бросился бежать, но сделал то, что было еще хуже: медленно, не отрывая взгляда от глаз на картине, я начал шаг за шагом пятиться назад, как бы спасаясь от действительной опасности. При этом я крепко сжимал в руке большой ключ от церкви - так при нападении грабителей для обороны используют первый попавшийся в руки предмет. Наконец я оказался в самой церкви и захлопнул дверь ризницы. Этот звук отдался громким эхом под невидимыми в темноте сводами. Иконы и статуи, казалось, изменили свое положение и злорадно посматривали на меня сверху.

   Я быстро покинул церковь.

   Остаток ночи я провел без сна. И хотя на рассвете мне удалось все-таки уснуть, тем не менее я вскоре проснулся, поскольку намеревался сразу же с утра начать работы в ризнице. Несмотря на ночное предупреждение, я был полон решимости открыть подземный ход. Мои страхи не имели днем власти надо мной.

   Когда я пришел к месту работы, то уже застал там архивариуса, которого пригнало сюда то же нетерпение, что и меня. Я отобрал наиболее умелых рабочих и проинструктировал их, как они должны действовать, чтобы сдвинуть с места исполинский шкаф. Картина над шкафом, которую я рассматривал с некоторой опаской, оказалась при свете дня обыкновенной, покрытой толстой коркой грязи иконой, на которой трудно было что-либо разобрать, кроме бледного пятна - лица изображенной святой. Ничего жуткого в ней не было, и только я хотел узнать мнение архивариуса об этой картине, как он сам обратился ко мне.

   - Послушайте, - сказал он, - судя по всему, в этом женском монастыре происходили довольно пикантные вещи. Вчера поздно вечером я еще раз прочитал хронику и думаю теперь, что этот ход откроет нам весьма интересные факты. Кажется, я уже намекал вам насчет того, что сообщается в хронике об этом монастыре. Вчера я надеялся обнаружить какую-то отправную точку для наших поисков. Так вот, распутное бесстыдство, царившее здесь, взяло верх даже над свойственной обычно монахиням боязнью опорочить свой монастырь. В этой обители совершенно открыто предавались самому необузданному разврату, и хроника сообщает, что часто ночи напролет звон бокалов и похабный смех возмущали спокойствие живших по соседству горожан. Это было что-то вроде эпидемии безумия, заразившей весь монастырь и вовлекшей монахинь в дикие оргии. Довольно часто видели ночью освещенной даже церковь, и по шуму было слышно, что храм божий был выбран местом нечестивых пирушек. В эту вакханалию были втянуты священнослужители города, и если сначала они посещали монастырь только ночью и тайно, то потом стали ходить туда совершенно открыто и средь была дня. Часто можно было увидеть мужчин, которые, шатаясь, с опухшими лицами покидали монастырь, и пьяных монахинь, бредущих, спотыкаясь, по двору и монастырскому саду. Благочестивых горожан, у которых такое поведение вызывало омерзение, нельзя было осудить за то, что они написали об этом донос епископу. Для расследования явился сам епископ, но он не обнаружил ничего, кроме смиренных монахинь, которые вели скромную жизнь, постясь и молясь, как и подобает христовым невестам. И опрос священнослужителей города лишь подтвердил эту идиллическую картину. Клеветники-доносчики предстали перед судом, и суд под давлением епископского авторитета приговорил их к суровому наказанию. Как только епископ покинул город, бесстыдный разгул начался с новой силой. Но теперь уже никто не отваживался доносить из страха самому поплатиться за это. Среди распутных монахинь самой злостной была сестра Агата. Устраивавшиеся в монастыре оргии скоро уже перестали ее удовлетворять. Это была, по всей видимости, весьма необычайная женщина, наделенная неутолимой, поистине дьявольской похотью, которая уничтожала все, чем завладевала. Она обладала, судя по всему, ненасытностью хищного зверя, поскольку хроника рассказывает, что она часто тайными ходами покидала монастырь и бродила ночью по городу. Сестра Агата посещала дома свиданий и притоны предместий и сидела там среди сброда, игроков и пьяниц, как ровня. А между тем она была благородного происхождения, дочерью одного из самых знатных семейств страны. Все тщательно скрывавшиеся поколениями пороки ее рода проявились в ней таким ужасным образом. Если ей нравился какой-то молодой человек, она кидалась на него, цепляясь мертвой хваткой, и с дикой страстью вакханки опрокидывала его на себя. Вскоре ее знали во всем городе и говорили о ней как о живом кошмаре, призраке. Называли ее не иначе как "Роковая Монахиня". И случилось так, что в город была занесена дурная болезнь. Агата тоже заразилась ею, но была не в состоянии прекратить свои оргии и продолжала распутную жизнь. Как и прежде, она танцевала в притонах, сидела вместе со всяким отребьем и кидалась, как вампир, на молодых мужчин.

   - Что с вами? - прервал свой рассказ доктор Хольцбок. - Вы выглядите так, словно внезапно заболели.

   Я придумал какую-то отговорку и попросил его немного подождать с продолжением его рассказа, чтобы я мог проверить ход работ в ризнице. Вокруг гигантского шкафа пол был вскрыт, на стенах обита штукатурка, но его не удавалось даже сдвинуть с места.

   - Я так думаю, - сказал десятник, - шкаф закреплен в стене анкерными болтами.

   Видимо, так оно и было, но из этого следовало, что его скрепили со стеной в то время, когда строили ризницу. Тогда получалось, что либо наш план был мистификацией, либо...

   Мы посмотрели друг на друга, и архивариус сказал то, о чем подумал я:

   - Проход должен быть через шкаф.

   Я был прямо вне себя от нетерпения из-за новой задержки и в ярости из-за стольких препятствий.

   - Но как мы найдем, где именно этот проход? Нам нужно будет разломать на куски весь шкаф, а этого делать мы не имеем права, ведь это церковное имущество. Так что же нам делать? - Архивариус был почти так же нетерпелив, как и я.

   Пока доктор Хольцбок размышлял, я осмотрел весь шкаф, нажал на все выступавшие части орнамента, вынул все выдвижные ящики, которые не были заперты, и измерил все размеры, чтобы, может быть, по какому-нибудь необычному их соотношению сделать вывод о потайной двери.

   - Не старайтесь напрасно, - сказал архивариус, - этот шкаф, вероятно, скрывал свою тайну от целых поколений любопытных, не откроет он ее просто так и нам. Мы должны поискать в архивах, возможно...

   Я не слушал его дальше, потому что, когда я оценивал на глаз высоту шкафа, мой взгляд упал на висевшую над ним картину. И вдруг у меня появилось такое ощущение, что эта картина должна дать нам ключ к разгадке. К удивлению архивариуса, я велел принести лестницу и поставить ее к шкафу, а затем забрался по ней вверх. Когда я очутился в непосредственной близости от бледного лица и эти глаза оказались на уровне моих глаз, меня чуть было снова не охватил ужас минувшей ночи. Но я взял себя в руки и начал обследовать портрет. Толстый слой грязи не позволял различить даже вблизи почти ничего, кроме того, что на изображенной особе было одеяние, подобное монашескому, в то время как на голове не было ни чепчика, ни платка, одни лишь вьющиеся волосы. Довольно странными казались эти волосы, беспорядочно спутанные, похожие, скорее, на переплетение змей, как обычно рисуют голову Медузы. Однако плохое состояние картины не позволяло сделать достоверное заключение. На шее висело на цепочке какое-то украшение. Но не крест, который можно было ожидать увидеть у монахини, а что-то вроде броши с нанесенным на нее орнаментом. Он был похож на лилию, заключенную в многоугольник. Мне показалось, что я уже не раз видел этот орнамент внизу на шкафу, причем лилия была изображена то в шестиугольнике, то в ромбе, то в пятиугольнике, как здесь.

   - Доктор, - сказал я, спускаясь с лестницы, - думаю, я напал на след, ведущий к разгадке.

   - И этот след вы обнаружили вверху на картине?

   - Полагаю, что так. Ключом является лилия в пятиугольнике. Давайте искать.

   Хотя я был уверен, что видел орнамент, тем не менее какая-то растерянность не позволяла мне собраться с мыслями. Как в тумане плыли у меня перед глазами резные узоры шкафа, и тщетно боролся я с усталостью, не понимая, как я мог испытывать ее в такой решающий момент. Ощущение было примерно такое, какое бывает, должно быть, у человека, замерзающего на морозе. Тут архивариус воскликнул рядом со мной:

   - Вот лилия в пятиугольнике! И что дальше?

   Мои жизненные силы вдруг возвратились ко мне, будто я оказался перед лицом чего-то неотвратимого, когда нет более сомнений в исходе. Я стал осматривать лилию, а рабочие в это время с любопытством взирали на меня. Мне показалось, что дерево подается у меня под рукой, я нажал на лилию изо всей силы - тут из глубины старого шкафа раздался громкий скрип, и узкая щель прорезала шкаф сверху донизу. Мы уперлись плечами, но ржавые, не работавшие в течение столетий петли подавались с трудом. Пришлось открывать дверь рывками, удивляясь в промежутках хитроумному потайному механизму. Снаружи и эта часть шкафа была разделена поперек выдвижными ящиками, однако при нажатии на лилию эти вроде бы разделенные поверхности, соединившись, превращались в дверь. По мере того как она открывалась, влево и вправо раздвигались ящики шкафа, и вскоре мы оказались перед задней его стенкой. Здесь уже нетрудно было найти кнопку, которую следовало нажать, чтобы отворить дверь.

   За ней открылся темный туннель хода. Я хотел было уже кинуться туда, но архивариус удержал меня.

   - Терпение! Сначала мы должны проверить, пригоден ли там внутри воздух для дыхания.

   Привязали к шесту свечку, зажгли ее и просунули в глубь хода. Она горела ярким пламенем, расплавленный стеарин крупными каплями падал в темноту.

   Мы вошли в туннель.

   Несколько ступеней вниз, потом прямо, затем снова несколько ступеней вниз и снова прямо.

   - Я полагаю, мы находимся в потайном ходе Роковой Мoнахини, - прошептал архивариус. Он лишь полагал, а я был в этом уверен. Несмотря на то что воздух здесь был относительно свежим, мне было почему-то тяжело дышать.

   - Мария и Иосиф! - проговорил неожиданно рабочий, который шел со свечой впереди, и остановился. Стены пропадали здесь в темноте, туннель выходил во что-то вроде склепа, в середине которого стояли на возвышениях четыре деревянных гроба. Совсем простые, без украшений, они своей формой указывали, что были сделаны столетия назад. Архивариус поднял крышку одного из них, там лежала монахиня с иссохшим, как у мумии, лицом - руки скрещены на груди, одежда почти полностью обветшала, так что в некоторых местах сквозь дыры проглядывала плоть, устоявшая перед тлением.

   Мы сняли крышки с других гробов. В четвертом лежала Агата - Роковая Монахиня. Я узнал ее сразу, это была женщина, которая ночью пробегала мимо моего дома, спасаясь от толпы разъяренных мужчин, это был прообраз картины в ризнице.

   Тут архивариус, стоявший рядом со мной, сказал:

   - А знаете, среди этих покойниц вполне может быть сестра Агата, Роковая Монахиня.

   - Я знаю это - вот она, я ее узнал. Вы только посмотрите, насколько она лучше выглядит, чем остальные. Сразу видно, что другие настоящие мертвецы, а эта...

   Доктор Хольцбок схватил меня за руку и сказал:

   - Надо постараться поскорее выйти из этого подземелья, мне кажется, воздух здесь внизу все же опасен. Вперед!

   Но далеко вперед нам пройти не удалось. Через тридцать шагов мы вынуждены были остановиться. Часть перекрытия в этом месте обрушилась и завалила проход. По моим расчетам, мы находились под проезжей частью улицы, и я видел, что обвал, должно быть, произошел недавно, вероятно, в результате сотрясения во время проезда тяжело нагруженных повозок, на которых вывозили обломки старого здания. Поскольку существовала опасность, что могли рухнуть и другие части перекрытия, я распорядился немедленно пробить ход с улицы, все тщательно обследовать и принять надлежащие меры, чтобы предотвратить несчастный случай. Затем мы возвратились обратно через склеп. Проходя мимо гробов, я еще раз убедился, что мое наблюдение было правильным: Агата действительно выглядела совсем иначе, чем трое других. Почти так, как если бы она была жива. Ее кожа была подтянута, сохранился даже естественный цвет лица, а ее гладкий лоб мраморно светился. Она была все еще прекрасна, и в мерцании свечи мне почудилось, что из-за прикрытых век блестят глаза, как бы украдкой, хитро подглядывая за нами.

   Когда мы добрались до ризницы, я вынужден был сесть: было тяжело дышать, ноги не держали меня.

   - Я должен вам объяснить, - сказал архивариус, - как я пришел к заключению, что одна из этих мумий там внизу сестра Агата. Моя хроника дает ключ к этому в продолжении истории монастыря. Дурная болезнь, жрицей которой была Агата, стала быстро распространяться, что в конце концов вызвало страшное возмущение горожан. Монахиню пытались подкараулить и убить. Но получилось так, что опасность только подстегнула ее ненасытность и жажду приключений. Она стала предаваться блуду еще безудержней и, как ни странно, имела многих покровителей среди тех молодых людей, которые ее любили, хотя и сознавали, что она их губит. Ее власть над плотью была безграничной. Но однажды перед монастырем появилсь вооруженная толпа и потребовала выдачи сестры Агаты. Ярость народа накалилась до предела, и горожане грозились взять штурмом и поджечь монастырь, если Роковая Монахиня не будет выдана. Настоятельница монастыря вынуждена была вступить в переговоры с восставшими. Она обещала наказать Агату и испросила себе срок в три дня. Наиболее благоразумным среди осаждавших удалось уговорить остальных принять предложение. После того как три дня истекли, толпа снова собралась перед монастырем и узнала от настоятельницы, что сестра Агата неожиданно заболела и умерла. Хроника оставляет неясным вопрос, действительно ли на помощь настоятельнице пришел случай или, чтобы успокоить горожан, пришлось совершить убийство. Времена были такие, что предположить последнее можно с такой же вероятностью, как и первое. Однако ожидавшееся успокоение не наступило. Хотя состоялись похороны и в землю опустили гроб, в чем все могли убедиться, поскольку на могиле был установлен камень с именем Роковой Монахини, возникли слухи, будто бы сестра Агата все еще жива. Как это бывало не раз и раньше, когда люди отказывались верить в смерть очень ненавидимого или очень любимого человека, так произошло и сейчас. Монахиню якобы видели то тут, то там, говорили о ее вылазках, во время которых она нападала на молодых мужчин, и наконец пришли к выводу, что настоятельница разыграла комедию, чтобы отвести грозившую Агате опасность. Другие, склонные поверить в смерть монахини, считали, что хоронить ее рядом с прахом порядочных и благочестивых граждан было осквернением святой кладбищенской земли. Верившие и скептики объединились в требовании вскрыть могилу, чтобы удостовериться, что монахиня похоронена. Должно быть, ненависть к этой монахине была очень сильной. Когда в монастыре прознали о намерении разгневанных горожан, тело достали ночью из могилы и перенесли его в монастырь. В хронике вся эта история изображена так, будто вспыхнуло настоящее восстание, когда горожане обнаружили пустую могилу, что побудило их снова двинуться к монастырю. Из окна им показали тело монахини. В покойницу полетели камни и куски дерева, кто-то даже выстрелил по ней. Хроника добавляет, что среди негодующих самыми активными были молодые люди, которые любили Агату,- когда та была жива. Поскольку в монастыре поняли, что сестру Агату от ненависти ее преследователей не защитит и смерть, ее тело оставили там и поместили в склеп, где уже были похоронены монахини, убитые по каким-то другим причинам. Этот склеп мы сегoдня и нашли. Он расположен на пути потайного хода, по которому сестра Агата шла навстречу своим приключениям.

   - Так оно и есть, - сказал я.

   - Ну а теперь вы должны рассказать, как вы пришли к выводу, что нашли Роковую Монахиню. Вы ведь тогда ещё не слышали конца моей истории? И как вы смогли определить, что именно эта из четырех мумий была сестрой Агатой? И почему вы решили, что именно в картине над шкафом надо искать разгадку того, как проникнуть в потайной ход?'

   Что я должен был ответить архивариусу? Мог ли я рассказать ему о моих ночных видениях? Я попытался навести его на след встречным вопросом:

   - Разве вы не обнаружили сходства между изображением на этой картине и мертвой монахиней там внизу?

   - Нет, - сказал доктор Хольцбок и стал рассматривать картину, которая теперь в ярком полуденном свете стала видна довольно отчетливо. - Впрочем, надо посмотреть с близкого расстояния... - И он приставил лестницу, которая все еще стояла у стены. Но снять картину со стены он не смог. Я... я же почувствовал, что не в состоянии помочь ему. Позвав двух рабочих ему на подмогу, я оставил его, потому что не мог избавиться от суеверной мысли, что этой картине лучше оставаться на стене. Таким образом, сновидения моих ночей снова взяли власть надо мной, на этот раз средь бела дня. У меня возникло ощущение, что я попал в очень странную историю, и я с ужасом понял, что не могу выбраться из нее. Она опутала меня, как гигантская змея. Когда я стоял снаружи под ярким солнцем в пыли и шуме работы, я твердо решил, не заботясь о последствиях, заявить завтра, что я заболел, и взять отпуск. Но прежде я хотел еще завершить этой ночью свои наблюдения, поскольку был убежден, что сегодня должно было произойти что-то решающее.

   Через четверть часа пришел архивариус с обоими рабочими и заявил, что никак не удается снять картину со стены, разве что разломать раму или вырезать холст.

   - Не пожимайте плечами, - сказал он. - Создается впечатление, будто вы знаете обо всех этих удивительных, таинственных вещах больше, чем моя хроника. Вы мне должны еще высказать свое мнение по поводу всего этого, потому что я собираюсь написать о наших находках статью для "Записок Исторического общества".

   С тем он и ушел, оставив впечатление очень славного, образованного, особо не мучившегося романтическими бреднями человека.

   Этот день тянулся для меня бесконечно. Часы серыми лицами скользили мимо меня, словно скучные надоевшие тени. Когда настал вечер и я пришел домой, жена заметила мое волнение, и я смог ее успокоить, лишь пообещав, что завтра не пойду на работу. Уже было одиннадцать часов, а у кровати моей жены все еще горел свет. Казалось, как раз сегодня она не могла уснуть, и я был вне себя от страха, что осуществление моегo замысла может сорваться. Наконец - было уже около двенадцати - она еще раз склонилась надо мной н, поскольку я делал вид, что сплю, со вздохом погасила свет и уже через две минуты была не в состоянии услышать, как я тихо поднялся и вышел из комнаты. В тот момент, когда я очутился перед подъездной дверью, на башне старой монастырской церкви пробило двенадцать часов. Я услышал крик, затем шум бежавших людей, и вот мимо меня пролетела женщина - это была Агата, страшные, горящие огнем глаза посмотрели на меня, - а за ней свора преследователей.

   Я помчался за ними.

   Опять было то же сказочное скольжение и парение, в кoтором дома справа и слева казались мне отвесными стенами, направляющими наш бег. Лишь две вещи я видел с полной отчетливостью: группу преследователей передо мной и ночное небо над нами, которое было покрыто множеством небольших белых облаков, как река льдинами во время ледохода. В промежутках и расщелинах между ними, словно лодка на темной бездонной глади неба, всплывал время от времени лунный серп.

   Теперь погоня приблизилась к забору, окружающему руины, и тут фигуры передо мной исчезли. Но это было не бестолковое метание преследователей в разные стороны, как в прошлый раз: создавалось впечатление, что их засосало в какую-то воронку. Мне показалось, что сначала бежавших закрутило в воздухе, как столб дыма, а затем втянуло в землю. В это время я уже очутился перед колодцем, который был вырыт в течение дня по моему приказу. Кругом лежала выкопанная земля, несколько досок и два красных фонаря были установлены для предупреждения прохожих. Но доски, закрывавшие отверстие колодца, который вел к склепу, были отброшены в сторону. Я распахнул дверь в заборе и побежал - не пытаясь найти сначала ночного сторожа, который мог быть в другой части обширной территории, - между грудами обломков к большому двору, который был еще обозначен остатками окружавших его зданий. Я не знаю, какой голос подсказал мне, что нужно быть именно здесь; я ощущал это как необходимость, которой не мог не подчиниться. Едва я спрятался за обломком большого свода, как двор стал заполняться людьми.

   То, что предстало передо мной, почти невозможно описать. Хотя все было как во сне, я различал мельчайшие детали. Люди шли от церкви, освещенной лунным светом. Но выходили ли они через широко раскрытые двери или возникали из стен, я не в состоянии был определить. Мне только показалось, что их было слишком много, чтобы все они могли выйти из дверей. Но самым странным было то, что я видел, как беспорядочно они двигались, оживленно жестикулируя, видел, как они что-то кричали, ожесточенно доказывали друг другу, толкаясь и размахивая руками, но ничего не слышал, кроме шума множества шагов. До моих ушей не долетало ни одно из тех слов, которые они произносили, ни один из их криков. У меня было такое впечатление, будто я вижу происходящее на сцене, от которой отделен звуконепроницаемой стеклянной стеной, так что я могу лишь наблюдать за действием, но не слышу звуков. Впечатление театра усиливалось еще и потому, что актеры появлялись на этой сцене в исторических костюмах. Большинство из них носило простую и удобную одежду представителей третьего сословия, но некоторые были одеты свободнее, как студенты, или строже и торжественнее, как городская знать.

   В оцепенении, вызванном страхом, существует определенный предел, после достижения которого тревога за собственное исчезает и человек начинает жить только глазами, в то время как все остальные чувства как бы отключаются. Этого предела я уже достиг и могу поручиться за то, что все увиденное мной происходило в действительности. Итак, весь двор был заполнен людьми, и несколько раз некоторые из них проходили так близко от моего укрытия, что я мог отчетливо разглядеть их странно застывшие лица. После какого-то периода возбужденного метания во все стороны и суеты внимание всех сосредоточилось на открытых воротах церкви; из них вышла группа мужчин, которые вели в середине женщину. Ее подталкивали вперед кулаками, били по лицу и дергали веревку, которой она была привязана за шею. Я видел, как она поводила плечами, будто всего лишь отгоняла назойливую муху. Один из студентов, оттеснив остальных, устремился вперед и, приблизившись к женщине, казалось, бросил ей в лицо какое-то ругательство, после чего ударил ее два раза по голове обнаженной рапирой. Тут женщина подняла на студента темные глаза, горящие из-под гладкого белого лба. Это была сестра Агата, Роковая Монахиня. Под непрекращающимися ударами и пинками ее протащили на середину двора, где стояли несколько одетых в черное знатных горожан. Выпрямившись во весь рост, я увидел ее фигуру в бледном, робком лунном свете перед группой мужчин, которые, казалось, олицетворяли общую ненависть толпы. С головы монахини соскользнул белый платок, и она выглядела сейчас так, как на картине в ризнице. Здесь один из знатных людей подошел к ней и, в то время как толпа напирала со всех сторон, разломал над головой монахини белую палочку и швырнул обломки с выражением отвращения ей под ноги. После этого народ отпрянул назад и освободил место, на котором теперь стояла монахиня рядом с плахой. С плахи поднялся сидевший на ней человек в красной накидке. Я видел все подробности жуткой экзекуции; видел, как мужчина достал блестящий широкий меч и сбросил красную накидку, как он разорвал вверху платье на монахине, так что стали видны белая шея и чудные плечи, и как он заставил ее стать на колени перед плахой. Я был близок к тому, чтобы закричать, и в то же время почувствовал какое-то облегчение от того, что эти темные, горящие огнем глаза, которые в последние секунды неотрывно смотрели на мое укрытие, будто видя меня там, наконец отвернулись. Вот голова легла на плаху, палач взмахнул мечом, сверкнувшим в лунном свете, и фонтаном брызнула струя крови. Но она не пролилась на землю, не распалась на отдельные капли, а осталась висеть в воздухе, как бы застыв, в то время как голова упала с плахи и, словно следуя последнему порыву казненной, покатилась прямо по направлению ко мне. Тут толпа стала кидать шляпы в воздух и разразилась необычайным ликованием, выражения которого я отчетливо видел, хотя и не слышал ни звука; как во внезапном помешательстве, набросилась она на обезглавленное тело, топтала, пинала и швыряла его во все стороны, будто ее ярость еще не была полностью утолена. А голова тем временем продолжала катиться, не меняя направления, ко мне и наконец остановилась совсем рядом с моим укрытием. Темные, горящие огнем глаза смотрели на меня, и я услышал слова, первые за все время страшной сцены, слова, которые вымолвили губы головы: "Ты навсегда запомнишь Роковую Монахиню".

   В это мгновение все исчезло передо мной: беснующаяся толпа, голова, палач вместе с плахой, и только красный серп струи застывшей крови какое-то время еще продолжал висеть в зеленом свете луны.

   Остается лишь добавить, что на следующее утро тело сестры Агаты обнаружили в склепе в ужасном состоянии. Оно было обезображено до неузнаваемости, все суставы переломаны, а голова, отсеченная острым предметом, полностью отделена от туловища. Подозревали, что это был случай сексуального помешательства, и провели самое тщательное расследование, в ходе которого был допрошен и я. Но следствие не дало никаких результатов, поскольку я предпочел не рассказывать того, что видел ночью.

   Утром 17 июля 19... года весь город потрясла весть о страшном преступлении. В это утро работавшая у инженера и архитектора Ганса Андерса служанка несколько раз безрезультатно стучала в дверь спальни своих господ. Когда же она в конце концов около десяти часов взялась за ручку двери, то обнаружила, что та не заперта, и вошла в спальню. Молодая госпожа лежала на своей постели в луже крови. Господина Андерса нигде не было видно. Девушка с криком убежала, и когда наконец от нее с трудом удалось узнать, что она видела, молодой студент с четвертого этажа, наиболее здравомыслящий среди возбужденных и испуганных обитателей дома, сразу же вызвал скорую помощь и полицию. Появившиеся представители полицейского комиссариата установили, что налицо преступление. Женщина была убита несколько часов назад: ее голова полностью отсечена от туловища ударом чудовищной силы. В квартире сохранился порядок, лишь одна из картин в спальне была снята со стены и целиком уничтожена. Рама была разломана на мелкие куски, а холст изорван на клочки. Ничто не указывало на проникновение убийцы снаружи; служанка подтвердила, что вчера господа пошли спать в обычное время. Когда ее спросили, не наблюдала ли она, может быть, в последнее время ссор между Андерсом и его женой, она на какое-то время замялась, а потом сказала, что ничего не заметила, кроме возросшей молчаливости обоих и иногда нервной дрожи у госпожи. Несмотря на эти показания, не оставалось ничего другого, как предположить, что госпожа Андерс была по неизвестным пока причинам убита своим мужем и что он после этого скрылся. Наблюдения соседей совпадали с показаниями служанки, но из всех этих сведений совсем нельзя было сделать вывод о какой-нибудь серьезной размолвке, за которой могло бы последовать такое страшное деяние. Однако судебный врач заявил, что отсутствие внешних признаков ссоры необязательно свидетельствует о полном согласии между супругами, потому что у людей высокой культуры, какими были Ганс Андерс и его жена, такие катастрофы происходят без шума и огласки; и тем самым он лишь подкрепил точку зрения комиссара полиции, который сразу же объявил о розыске мужа убитой.

   Ганса Андерса нашли во второй половине дня сидевшим на скамейке в городском парке с непокрытой головой, занятого свертыванием сигареты. Шляпа и трость лежали рядом. Без сопротивления подчинился он требованию полицейского следовать за ним, заявив, что он уже сам подумал о том, чтобы пойти в полицию и представить объяснения случившегося. С улыбкой и в прекрасном настроении вошел он в кабинет комиссара полиции и попросил выслушать его: он хотел сообщить, почему он отрубил голову этой женщине.

   Комиссар с ужасом уставился на него.

   - Так вы сознаетесь, что убили свою жену?!

   Андерс усмехнулся:

   - Мою жену? Нет! - И он представил настолько странное и невразумительное объяснение, что ни комиссар, ни следователь, которому это дело было передано еще в тот же вечер, не были в состоянии что-либо понять. Из этого объяснения можно было сделать единственный вывод: господин Андерс признал, что отрубил голову женщине турецкой саблей из своей коллекции оружия; но, тем не менее, он утверждал, что эта женщина не являлась его женой. Когда он увидел, что его совсем не хотят понять, он призвал в свидетели своего знакомого, архивариуса доктора Хольцбока, который своими показаниями якобы мог все подтвердить. Прежде чем успели вызвать архивариуса, он явился к следователю сам и дал следующие показания:

   "Считаю своим долгом с помощью этих показаний в какой-то мере пролить свет на ужасную историю Ганса Андерса, если это вообще возможно применительно к настолько загадочному и в высшей степени странному делу. Будучи довольно длительное время знакомым с Андерсом, я почти каждый день бывал на месте разборки руин бывшей иезуитской казармы, где он руководил работами. Поскольку я занимаюсь историческими и археологическими исследованиями, то я надеялся, что во время сноса здания, насчитывавшего многие столетия, смогу найти что-либо интересное для себя. Определенные признаки навели меня на след потайного хода, а Андерс, компетентность которого как архитектора не подлежит сомнению, пошел по этому следу с такой проницательностью и настолько удачно, что нам удалось обнаружить старый склеп с несколькими мумифицированными телами. Вы, наверное, помните, что одно из этих тел на следующий день после их обнаружения нашли в таком состоянии, что позволило сделать вывод о совершенном над ним преступлении. Однако расследование, как известно, не дало тогда никаких результатов. Несколько дней спустя ко мне пришел Ганс Андерс. Должен сказать, что я еще и раньше обратил внимание на некоторые изменения в его поведении; он был чем-то обеспокоен, вместо своей обычной уверенной и в то же время любезной манеры держаться он временами становился то рассеянным, то вспыльчивым и раздражительным, а иногда начинал дрожать, как будто испытывал перед чем-то сильный страх. Это состояние было особенно заметно во время его визита, и когда я спросил Андерса, что с ним таксе, он дал уклончивый ответ. Наконец, через некоторое время, когда он уже был не в состоянии скрывать своё беспокойство, Андерс сказал: "Сегодня мне принесли домой ее портрет". - "Какой портрет?" - "Портрет сестры Агаты, Роковой Монахини". - "Что это вам пришло в голову, ведь картина висит в ризнице, причем закреплена настолько прочно, что ее невозможно снять со стены". - "Вам не удалось снять картину, не правда ли? - спросил он. - Но я клянусь вам, что сейчас она висит в моей квартире". - "Так кто же принес ее вам в дом?" - "Не знаю, это было в мое отсутствие. Принес посторонний человек, повесил ее на стену и ушел, не сказав, кто его прислал". - "Однако нужно выяснить, кто ему поручил принести картину!" - "Это как раз то, что я никак не могу установить. В конце концов я пошел к пастору, но и он ничего не знал об этом; когда я спросил его, нет ли у него претензий ко мне, ведь картина является церковным имуществом, он ответил, что только рад этому, поскольку наконец избавился от нее, он и сам уже давно собирался куда-нибудь ее сбыть. Но самое страшное, что я не смог бы вернуть портрет обратно, даже если бы захотел". - "Почему?" - "Потому что он так же прочно висит у меня на стене, как раньше висел в ризнице. Это непостижимо, но тем не менее бесспорно, и прошу вас посетить меня и убедиться, что я говорю правду".

   Должен сказать, что это сообщение архитектора показалось мне довольно странным, поскольку картина, о которой шла речь, была, по утверждению Андерса, портретом сестры Агаты, одной из монахинь, мумии которых мы обнаружили в склепе. Чтобы успокоить взволнованного архитектора,. я обещал зайти к нему в один из ближайших дней и вспомнил о своём обещании, когда в конце недели случайно оказался недалеко от его квартиры. Андерс куда-то вышел, но дома оказалась его жена.

   "Ах, как я рада, - сказала она, - что вы пришли к нам; я уж было решила нанести вам визит сама. Вы единственный знакомый моего мужа, с которым он близко общается; он очень ценит вас, и поэтому я надеюсь, что вы сможете повлиять на него".

   Когда я выразил готовность быть к ее услугам, она принялась со слезами на глазах жаловаться, что ее муж, по всей видимости, болен. Последнее время он находится в какой-то странной растерянности, весь день молчит и по ночам ворочается без сна в постели. Он еще несколько дней назад обещал ей немедленно взять отпуск и уехать, потому что явно переработался, но его невозможно уговорить оставить город.

   "Боже мой, - сказала госпожа Бланка, - я уже не осмеливаюсь заговорить с ним о враче. При этом слове он взрывается и начинает упрекать меня, будто я предлагаю ему сделать что-то унизительное".

   Я одобрил стремление госпожи Бланки уговорить ее мужа поехать куда-нибудь отдохнуть. Несколько минут спустя домой вернулся Андерс.

   Он приветствовал меня, явно обрадовавшись моему приходу, поздоровался и со своей женой, однако интуиция подсказывала мне, что между супругами пролегла тень, что на них действовала некая невидимая, бесплотная сила, разделявшая их. У госпожи Бланки эта невидимая сила вызывала страх, а у Андерса - я сначала подумал, что ошибаюсь, но более пристальное наблюдение подтвердило это - отвращение к своей жене. Отвращение, смешанное со страхом. Это показалось мне в высшей степени странным, поскольку я знал, что Андерс очень любил свою жену. После обмена несколькими ничего не значащими фразами госпожа Бланка удалилась, чтобы предоставить мне возможность, как я обещал, поговорить с Гансом.

   Едва она вышла, как Андерс взял меня за руку и повел в спальню.

   "Пойдемте, - прошептал он, - вы должны ее увидеть".

   Над диваном - напротив кроватей - висела картина из ризницы. Рядом с ней - отодвинутая занавеска. Картина производила довольно жуткое впечатление - это было лицо с печатью необузданных страстей и прегрешений, и если на портрете действительно была изображена сестра Агата, то лицо соответствовало всему тому, что сообщила старинная хроника о распутной жизни монахини. Я подошел к картине с намерением снять ее со стены, поскольку хотел доказать Андерсу, что его нелепые фантазии не имели под собой почвы.

   Но он подскочил ко мне и оттолкнул с выражением такой ярости на лице, что я испугался.

   "Что вам пришло в голову, ведь это невозможно! Раз уж она висит здесь на стене, то никакая сила в мире не в состоянии ее отсюда убрать". - Он, вероятно, забыл, что несколько дней назад сам просил посетить его квартиру и убедиться а истинности его слов.

   "Но зачем, - спросил я, - картину повесили именно в спальне? Это лицо может внести смятение в самые мирные сны".

   "Я вам уже говорил, - ответил Андерс, - что меня не было дома, когда прибыла картина. Человек, который ее принес, не спрашивая, повесил ее здесь, и теперь я не могу ее отсюда убрать. Я попробовал закрыть картину занавеской, но она, - его голос стал совсем хриплым от волнения, - не переносит занавески. Если я вечером задергиваю ее, в полночь она оказывается снова отодвинутой. Этн страшные горящие глаза все время смотрят на меня, неотступно следуя за мной. Я не могу больше это вынести. А знаете, почему она так смотрит на меня? Я могу вам сказать". - Он отвел меня от картины и прошептал мне на ухо так тихо, что я едва понял его: "Она поклялась отомстить мне и держит свое слово. Она собирается сделать что-то ужасное, и я, кажется, догадываюсь, чего она хочет".

   Неожиданно он прервал свой рассказ, задав, как мне тогда показалось, не относящийся к делу вопрос: "Вы хорошо посмотрели на мою жену?" - Но прежде чем я успел ответить, он возразил самому себе: "Вздор! Это сущий вздор, что мне иногда приходит в голову," - и возвратился к своему рассказу: "Она хочет меня уничтожить, потому что я обнаружил ее подземный ход, потому что я велел прорыть выход на улицу и тем самым позволил ее преследователям проникнуть в склеп". - Мои возражения Андерс остановил движением руки. - "Поверьте мне, доктор, так оно и есть. Я все тщательно взвесил, и, если бы вы увидели то, что видел я, вы бы согласились со мной".

   Я лишь позже узнал, что имел в виду Андерс, делая эти туманные намеки. Содержание этой беседы отложилось в моей памяти с большой достоверностью; лицо архитектора, когда он шепотом рассказывал все это, запомнится мне навсегда. Из всего его поведения я сделал вывод, что он серьезно болен, но мои уговоры уехать из города и провести несколько недель в горах оказались напрасными.

   "Я должен выдержать, -сказал он, - было бы бессмысленно пытаться убежать от нее. Она достанет меня на высоте три тысячи метров точно так же, как и здесь".

   Самое жуткое в его поведении было то, что он, по всей видимости, боролся с какими-то химерическими представлениями, как с реальной силой, и поэтому я призвал госпожу Бланку к тому, чтобы она сначала попробовала употребить все свое влияние на мужа.

   "Влияние? - горестно переспросила она, и слезы выступили у нее на глазах. - Влияния моего не хватает даже на то, чтобы он позволил мне вызвать врача".

   Чтобы как-то помочь бедной женщине, я на следующее утро послал к Андерсу врача, моего друга доктора Энгельхорна. Но архитектор пришел от этого визита в бешенство, и Энгельхорну пришлось немедленно отступить.

   Как раз в это время я должен был срочно уехать, поскольку мне нужно было посмотреть архив замка Пернштейн из-за одного важного документа. Прошло несколько дней, пока я нашел этот документ, но во время поисков я натолкнулся и на другие, в высшей степени интересные вещи, так что мое пребывание там затянулось еще на несколько дней. Возвращаясь обратно, я проехал всего несколько станций, а затем вышел, чтобы пройтись мимо трактира водном из излюбленных мест загородных прогулок, я случайно заглянул через забор сада и увидел сидевшего за столом Ганса Андерса. Должен признаться, что его история из-за моей занятости полностью ушла для меня на задний план, и в это мгновение у меня стало тяжело на сердце от того, что я настолько пренебрег обязанностями друга. Чтобы, по крайней мере не откладывая, узнать, как обстоят его дела, я зашел в сад при трактире и поздоровался с ним. Я увидел, что Андерс много выпил, и, поскольку это было совершенно непривычно для него, сразу же связал это с его темной историей.

   "доктор, архивариус! - воскликнул он, увидев меня, - очень рад, действительно, чрезвычайно, и приветствую вас от имени науки!" Андерс говорил много и громко, чем привлекал внимание десяти-двенадцати посетителей, сидевших в саду. Пока я пил четвертинку южно-моравского вина, он выпил три, и только когда уже начало смеркаться, мне удалось уговорить его отправиться домой.

   Мы шли вдоль реки и сквозь наполнявший долину туман видели перед собой огни мельницы, когда Андерс наконец начал говорить о том, что все время, как я заметил, занимало его мысли: "Наконец я знаю, чего она хочет".

   "Да бросьте вы все время "она", - возмутился я, - как будто вы имеете дело с реальным человеком!"

   Андерс посмотрел на меня и не понял моего возмущения, настолько он уже был во власти своих мыслей.

   "А знаете ли вы, что происходит на моих глазах? Это ужасно. Она завладела моей женой!"

   "Как это прикажете понимать?"

   "Она завладела моей женой, и на моих глазах происходит превращение. Это началось с глаз, в них появилось какое-то чужое, вкрадчивое выражение, с которым она следила за мной, за каждым моим движением. Когда я что-то говорил, тогда в этих странных глазах вспыхивало нечто вроде издевки. Но потом стала изменяться и фигура. Моя жена была меньше ростом и полнее, женщина, которая сидит сейчас рядом со мной за столом, спит в одной спальне или делает вид, что спит, потому что она наблюдает за мной, опутывает меня. Она убила мою жену и вошла в ее тело, чтобы быть совсем близко ко мне, и в тот день, когда она полностью сравняется с картиной на стене, она целиком завладеет мной. Но я твердо решил опередить ее".

   Я с ужасом понимал, что нервное расстройство Андерса продвинулось настолько, что уже можно было говорить о психическом заболевании. Нужно было, не откладывая, принимать срочные меры. На следующий день я вместе со своим другом доктором Энгельхорном как раз ломал голову над тем, чем можно было помочь бедной женщине, когда госпожа Бланка явилась ко мне сама. Она выглядела очень измученной, бледной, с запавшими глазами и сильно похудевшей, отчего казалась выше ростом.

   "Я все знаю, сударыня" - сказал я.

   Тут она начала плакать.

   "Ах, что вы можете знать. Вы даже не можете себе представить, как я страдаю. Моя жизнь превратилась в ад. В моем случае это не просто фраза, а горькая правда. Я больше этого не выдержу; мой муж совершенно изменился, я ясно вижу, что у него отвращение ко мне. Он непрерывно следит за мной, я постоянно чувствую на себе его страшные взгляды, и создается впечатление, будто он ждет от меня чего-то плохого. Иногда он внезапно и со свирепым выражением лица оборачивается, словно думает, что я крадусь за ним. При этом он почти ничего не говорит, и если я с ним заговариваю, то отвечает так, будто каждое слово - западня. А когда я пытаюсь узнать причину его странного поведения, он так жутко смеется... И вот вчера вечером - его не было всю вторую половину дня, и пришел он домой немного подвыпивший, - когда я уже собиралась раздеваться, он неожиданно встал позади меня.

   Перед этим он был в своей комнате, и через стеклянную дверь я видела, что он листал и читал какую-то тетрадь. Но тут он вдруг оказался позади меня. Он подошел совсем беззвучно и, когда я обернулась, схватил меня за шею и сказал: "Красивая шея и уже раз перерезана". Здесь я испугалась и спросила, что он имеет в виду. Но он лишь засмеялся снова так страшно и показал на старую картину, которая висит в нашей спальне: "Спроси у нее или лучше спроси у себя самой!" Я всю ночь не могла заснуть и все думала об этих странных словах. А утром встала и пошла в его комнату, чтобы взять тетрадь, которая, как мне казалось, каким-то образом была связана с изменением в eго поведении. Она еще лежала на письменном столе и была почти полностью исписана моим мужем. Я вспомнила, что он делал записи в эту тетрадь последние недели, причем в странной спешке, часто как бы испуганный и такой раздраженный, что каждый шорох, раздававшийся рядом с ним, выводил его из себя; я бы дорого дала за то, чтобы узнать, какая это работа его настолько захватывала и волновала. Но когда я собралась читать, то охвативший меня страх не дал открыть эту тетрадь, потому что я... ну потому что я боялась узнать что-то ужасное. Поэтому я принесла ее вам и прошу вас прочитать записи моего мужа, а потом сказать мне, что нужно делать дальше. Сообщите мне из того, что там написано, столько, сколько вы сочтете необходимым. ".

   С этими словами она передала мне эту тетрадь, которую я сейчас вручаю вам, господин следователь. Вы найдете здесь в высшей степени поразительные записи, и я, полагаясь на вашу проницательность, надеюсь, что вы сможете разобраться в этой истории, которая мне после прочтения тетради кажется еще более запутанной".

   *Мы поместили записи Ганса Андерса в начале этого рассказа.

   Мы с доктором Энгельхорном попытались развеять тревогу госпожи Бланки, и, хотя мы были убеждены, что опасность очень близка, мы изобразили дело так, будто ей нечего бояться. После того как мы обещали ей прочитать записи ее мужа и сообщить ей об этом на следующее утро, она в какой-то степени успокоенная ушла домой. И это было непростительной ошибкой.

   Отсутствие у ее друзей чувства ответственности, должной решимости энергично действовать стоило бедной женщине жизни. Вот так оно и бывает с нами, людьми, - мы ясно видим опасность, но оказываемся не в состоянии вовремя ее отвести.

   Когда мы, доктор Энгельхорн и я, прочитали тетрадь, мы посмотрели друг на друга.

   "Он сумасшедший," - сказал я.

   Но доктор Энгельхорн весьма своеобразный человек. Хотя он и является представителем точной науки, он тем не менее сохранил в себе какое-то суеверное отношение ко всякого рода "ночным состояниям" человеческой души. Он имеет обыкновение цитировать при каждой возможности: "Есть много, друг Горацио, чего неведомо и нашим мудрецам", и когда медицинская наука оказывается перед какой-либо загадкой, то нет человека, который бы радовался этому больше, чем доктор Энгельхорн.

   Поэтому я не удивился, когда он с сомнением посмотрел на меня.

   "Сумасшедший? Не знаю, могу ли я с тобой согласиться. На меня он такого впечатления не произвел. Существуют состояния, которые предельно похожи на безумие, но тем не менее не являются им. Чтобы тебе это объяснить, мне пришлось бы..."

   "Но если это не безумие, тогда что это?" - прервал я его.

   Доктор Энгельхорн только пожал плечаыл: "Этого я не знаю".

   Эта беседа, господин следователь, состоялась поздно вечером. А утром я узнал, что госпожа Бланка убита. Что предшествовало этому страшному злодеянию, мы сможем узнать только от самого Ганса Андерса. Мы лишь можем предполагать, что, решившись на убийство, он хотел освободиться от преследовавшего его призрака, и это вполне согласуется с уничтожением картины. Дело суда решить, не должен ли последнее слово в этой странной истории сказать все же психиатр".

   Таковы были показания архивариуса доктора Хольцбока.

   Загадочное дело Ганса Андерса два дня спустя получило в результате смерти архитектора своего рода завершение. Его нашли в камере следственной тюрьмы в сидячем положении, спиной он опирался на стену, левая рука была прижата к сердцу, правая - висела перекрученная таким странным образом, что тюремный врач, осматривая ее, недоуменно качал головой. Он установил, что рука имела многочисленные переломы и вывихи, будто она была раздавлена страшной силой. Однако в качестве истинной причины смерти тюремный врач признал паралич сердца, наступивший в результате внезапного испуга.

Пер. с нем. Е. Кудриной

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)