ГОЛЕМ
Морис Сандош

Морис Сандош

Морис-Ив Сандош (Maurice Sandoz’, 02. 04. 1892, Базель – 05. 06. 1958, Лозанна)

sandoz.jpg

   Представлять личность и творчество Мориса Сандоша - нелёгкое дело. Несмотря на примерно десятилетнее терпеливое исследование и неустанное чтение, мне кажется, будто я проделал большой отрезок пути со спутником в образе смутного силуэта. Многие черты его характера, глубинное содержание личности и развитие его как писателя всё ещё остаются тайной для меня.

   Морис Сандош, этот в равной степени загадочный и достойный восхищения человек, увидел свет 2 апреля 1892 года в Базеле (Швейцария). Он был младшим из трёх братьев, вырос в Le Locle (Швейцарская Юра - горы в Швейцарии). Аурель Сандош, старший брат, стал финансистом, управляющим делами семейного фармацевтического предприятия (всемирно известная фирма Сандош существует до сих пор), а также меценатом. Средний, Эдуард-Марсель, снискал славу художника – и скульптора-анималиста. Несколько лет назад его удостоили внимания, устроив блестящую ретроспективу его работ в Кантонском музее изящных искусств в Лозанне.

   О молодости Мориса Сандоша известно относительно мало - в основном лишь то, что он оставил нам в некоторых своих воспоминаниях из книги "Магический кристалл". Они выдержаны в виде прозы и с трудом поддаются проверке на истинность. В университете - благодаря семейному наследию – главными предметами, которые он изучал, были естественные науки. Морис посвятил себя химии, интересовался пигментами, редкими веществами, сложные названия которых для непосвящённого усиливают таинственность, окружающую его первые исследования. Он учился у Байера и Рентгена в Германии, доучивался в Швейцарии и в начале 20-ых годов в Лозанне получил степень доктора.

   Параллельно естественнонаучному образованию развивалась его любовь к искусству, музыке и литературе. Постепенно Морис Сандош оставил карьеру химика ради многогранной карьеры композитора, лирика, прозаика.

   Мы уже говорили о загадке, о тайне, и если существует ключевое слово, точно отражающее жизнь этого необычного автора, то это, пожалуй, слово "странное" или "фантастическое". Странным и фантастическим был его путь как писателя и композитора, всё время пересекаемый неожиданными встречами, затрагиваемый странными сюрпризами. Странной была и его судьба как человека.

   Он был вечным путником, кочующим "gentilhomme", любопытным ко всему, а к концу жизни бросившим многое, как это иллюстрируют строчки его стихотворения "Смерть путника":

   "На моём столе я вижу циркули без пользы,

   которые когда-то обмеряли мой серый глобус.

   Но меня не манит больше внезапная неожиданность этого мира;

   Я могу лишь повторять: Если бы я уже был там..."

   Если бы он ещё был жив, то в апреле 1991 года справил бы своё 99-летие. Он покинул этот мир уже 30 лет тому назад, по собственному решению, и лишь немногие вспоминают музыкальные и литературные творения, которые он нам завещал. Его забытые сегодня книги можно найти разве что у букинистов, если повезёт. И всё же они, зеркальное отражение его личности, составляют существенную долю в культурном наследии франкоговорящей Швейцарии.

   Стихи, сборники рассказов, романы, пьесы, а также путевые воспоминания следуют чередой в промежутке между двадцатыми и пятидесятыми годами двадцатого столетия. Библиография насчитывает всего 15 названий в не менее 70 изданий и переизданий. Морис Сандош, космополит вследствие частой смены места жительства в пространстве между Нью-Йорком и Лиссабоном, Римом и Цюрихом, переводился на четыре языка. Многие из его книг иллюстрировали как знаменитые художники, например Сальвадор Дали, так и менее известные: Густав Шрётер Инго, Рольф Дюриг или Фабиус фон Гугель.

   Неотступно идти по следу его блужданий было утомительно, но каждое из путешествий приносило свою добычу в виде текстов: рассказы, дышащие чужестранными, одуряющими ароматами, анекдоты, прячущиеся меж строк под маской воспоминаний или выдумки.

   Вообще, Морис Сандош был немного "человеком маски", любителем ловких инсценировок. Ребёнком он любил рассказывать истории, о которых невозможно было сказать, правда ли это или выдумка. Зрители содрогались, а гувернантки приходили в трепет и ужас от галлюцинаторной, грёзоподобной атмосферы этих выступлений.

   Можно ли в этих увлечениях детства и юности заподозрить истоки того, что стало позже романом, рассказом, фантастической историей?

   Такого рода информацию подтвердить трудно, поскольку сохранилось мало непосредственных свидетельств этой фазы жизни писателя. Если же верить его родственникам, то, вероятно, именно в это время молодого Мориса Сандоша поразил "вирус" странного. Первые из его многочисленных рассказов повествуют о детях и юношах, искушаемых фантастическими явлениями, которые, правда, в большинстве случаев оказываются продуктами обманчивой силы воображения, слишком живой фантазии.

   Кроме того, слова автора в предисловии к "Странным воспоминаниям" могут дать нам намёк, пусть даже не совсем ясно, говорит ли он о своей биографии или выступает как рассказчик:

   "Среди тех слишком многих вопросов, заданных мне, и на которые я бы не смог ответить, есть один. К нему я возвращаюсь снова и снова. Я спрашиваю себя, не является ли склонность к странному, с которой я противостою вещам, людям, причудливым существам, с детства проходившим через мою жизнь, ничем иным как болезненной страстью или привычкой, от которой я едва ли могу избавиться. Или же напротив, непреодолимая сила притяжения неосознанно всё время приводила меня в жизненные положения, выгодные для уникальных встреч, необъяснимых случайностей?

   Эта маленькая книга в моих глаза имеет лишь одну заслугу: она ограничивается изображением странных событий, не желая всё время объяснять их.

   И это кажется мне мудрой преосторожностью. "

   Нельзя не провести параллели между этим предисловием и введением к "Лабиринту", где Сандош тщательно поддерживает двусмысленность точки зрения автора/рассказчика так, что путается в этом и уже не понимает: является ли то, что он теперь будет читать, плодом писательской фантазии или правдивым случаем из жизни, пересказанным свидетелями.

   Но вернёмся назад к Сандошу-человеку.

   Не сохранилось ни одного манускрипта, написанного его рукой. Лишь пара дюжин собранных в разных местах писем, где он, однако, не останавливается на своей писательской работе, а охотнее сообщает о своих планах, поездках или малозначительных происшествиях.

   Стало быть, (как исследователь, надеюсь, что это временно), до сегодняшнего дня не удалось отыскать ни одного оригинала (за исключением неопубликованного манускрипта "Le Pavillon des Abeilles"), ни в его семье, ни у друзей или знакомых – во всяком случае, у тех, кого я знаю. Выстраиваются по крайней мере два предположения, пытающиеся объяснить этот странный недостаток.

   Морис Сандош как и всякий писатель, создавал черновики, а потом их уничтожал. Может быть, эти тексты канули в вечность лишь после его смерти. Возможно.

   Второе предположение, которое было бы нечестно скрывать, указывает на ещё одну загадку в жизни этого загадочного аутсайдера (Морис Сандош имел гомосексуальную ориентацию): поговаривали, что он свои тексты писал не сам, по крайней мере не полностью, что он доверял основные идеи своих рассказов писателям, оставшимся до сей поры неизвестными, после чего те придавали им литературную форму.

   Переписка, хранящаяся в кантонской и университетской библиотеках Лозанны, вроде бы частично подтверждает этот второй тезис. Речь идёт о письмах и записках одной корреспонденции между Жаклин Biaudet и Морис Сандош по поводу романа "Дом без окон", вышедшем впервые в 1943 году. Сандош упоминает в нём названный текст и благодарит Жаклин Б. за то, что она взяла на себя его обработку. В самом деле, она завершает на стилистическом и хронологическом уровне одну деталь, которую Сандошу следовало вставить в окончательную редакцию рассказа.

   Можно ли в свете этих немногих писем, о которых трудно сказать, охватывают ли они корреспонденцию в совокупности, можно лишь на этой основе подвергнуть сомнению авторство всего литературного наследия Мориса Сандоша? Думаю, нет: во-первых, потому что, как я уже сказал, речь идёт о единичном случае, во-вторых, потому что сохранился неопубликованный текст с предварительным названием "Pavillon des Abeillies", говорящий сам за себя.

   Этот рассказ, единственная известная нам рукопись Сандоша, возник, вероятно, между 1910 и 1915 годами и буквально усеян исправлениями, сделанными красными чернилами, изменениями, дополнениями, переписанными местами. Уже здесь зарождаются темы, которые впоследствии Сандош глубже разовьёт в своём творчестве. Почерк примечаний к тексту не позволил мне установить, точно ли он правил рукопись сам. Однако речь идёт прежде всего о вмешательстве в стиль, правда ещё неуверенный, но вполне отвечающий стилю молодого Сандоша во время опубликования его первого романа "Le Jeune Auteur et le Perroquet" (1920) (в немалой степени возникший под влиянием ранней рукописи).

   Итак, вплоть до доказательства обратного и несмотря на отсутствие других рукописных манускриптов я рассматриваю Мориса Сандоша как подлинного автора своих книг; мне кажется, в данный момент это самая очевидная точка зрения с учётом полной совокупности его произведений, имеющих неоспоримое единство звука и стиля.

   Давайте теперь бросим взгляд на Мориса Сандоша, каким он является нам в начале двадцатых годов, когда только стала намечаться его литературная карьера. Если верить фотографиям того времени, то это красивый и соблазнительный молодой человек. Благодаря своему происхождению он располагает более чем достаточными доходами и руководит семейным предприятием совместно с братьями Аурелем и Эдуардом-Марселем. Немного позднее он откажется от управления в пользу старших братьев, чтобы жизнь посвятить целиком путешествиям, можно сказать, "бродяжничеству".

   Поначалу его путь ведёт в Рим. Он останется жить в необычном особняке, возвышающемся над термами Каракаллы, причём надолго. Здесь в начале тридцатых годов он принимает цвет итальянских интеллектуалов, художников, музыкантов и других примечательных личностей, какими только могла похвастаться Италия той эпохи. Праздничные приёмы, говорят, утопали в роскоши. В это можно поверить, потому как Морис Сандош знал толк в праздниках, а также имел средства для них. В немалой степени он занимался ныне почти исчезнувшим видом частного меценатства, опять-таки потому, что большое состояние позволяло это.

   Сандош, путник, холостяк, всегда в движении, привязанный к немногому и любопытный ко всему:

   он в Швейцарии, на берегу озера Констанц, в Цюрихе, но уже скоро снова во Флоренции, в Испании, на Дальнем Востоке или Северной Африке, чтобы после всего этого на "Personal Remarks about England" на "Лабиринте" попасть в Англию, в Ирландию, а далее в Мексику, Индию и Бразилию. Каждый раз атмосфера текста, стихотворения, напоминает нам о том, что Морис Сандош в отличие от какого-нибудь Блеза Сандрара, большую часть из того, о чём он рассказывает, видел сам.

   Идёт ли речь о каменном индийском идоле с сапфировыми глазами, тсантсе, сморщенной голове, которую изготавливают индейцы живаро, о забытом оазисе посреди пустыни или о шотландских пейзажах, вызывающих у путешественников грёзы и иллюзорные видения - Морис Сандош всё это видел и внимательно наблюдал. Из этого он извлекал рассказы, истории, заставляющие нас содрогаться, стихотворения или воспоминания, играющие красками - околдовывая читателя чарами своего пера.

   Что составляет особенность этого автора - и как я полагаю, его, пожалуй, уникальный характер в литературе франкоговорящей Швейцарии, - так это его темы. Далёкие от земных мистических сюжетов Рамуса и тем более от таковых у Сандрара, они направлены на фантастическое. Вместе с Сандошем вы обращаетесь к иному, экзотическому, чуждому; я думаю, что автор почувствовал это тяготение к экзотике ещё в молодости и что именно это обстоятельство способствовало превращению его в аутсайдера. Хорошо знакомый со всем, что соприкасалось со странным или необъяснимым, находя места действия под чужеземным небом, Сандош едва ли входил в традиционное литературное пространство, окружающее франкоговорящих швейцарских писателей между 1920 и 1950 годами.

   Более тесное родство обнаруживается у Сандоша с англосаксонским и немецким менталитетом, в литературе которого уже рано, со времён По и Гофмана, обозначился фантастический жанр. Это в значительной степени объясняет успех переводов на немецкий, английский или американский языки. В США его книги переиздавались до конца 50-ых годов (кстати, там он представлен в одной из относительно новых антологий), так же как и в немецкоговорящей Швейцарии. В Цюрихе в 1967 году под названием "На краю" (Am Rande) вышел сборник экзотически-фантастических рассказов (первое издание вышло в 1954 году) даже в карманном формате.

   А вот во франкоговорящем мире, напротив, с 1958 года царит полная тишина. После смерти Сандоша, кажется, никого больше не интересует его жизнь или его тексты. Я не отношусь к тем, которые считают это необъяснимым. Во всяком случае неоспоримо, что Сандош испытывал большию трудности для того чтобы быть принятым в лоно французской литературы - несмотря или, может быть, как раз из-за своего несметного личного состояния, вопреки всяким добрым ходатайствам, например, Жака де Лакретеля, недавно скончавшегося члена Французской Академии.

   Но давайте вернёмся к самим текстам. "Лабиринт" - пожалуй, самый удавшийся роман Мориса Сандоша. Произведение перевели на многие языки. В некотором смысле оно заслуживает большего, чем простое однократное чтение, потому что многие из его характерных элементов открывают определённый стиль, манеру разработки и реализации фантастического повествования, типичную для автора и приковывающую читателя хорошо сработанным изобилием невероятных событий.

   Преимущества стиля Сандоша явны в "Лабиринте": например, он умеет создать напряжение, реалистические описания героев придают им таинственную ауру. За маской рассказчика, которой вновь обольщает нас Сандош, маячит проклятье, жертвой которого бароны из Кравена являются на протяжении поколений; оно возбуждает напряжённое любопытство читателя и в конце концов объясняется самым странным образом.

   Есть что-то жуткое в роке судьбы Роджера Филлипа Мак Тима... и это хороший знак, когда интересуешься странным писателем, таким как Морис Сандош. Потому что как ни крути, довольно необычно в литературной панораме французской Швейцарии того времени рассказывать историю, пусть даже фантастическую, шотландского дворянина в обличье жабы, таинственным образом господствующего над своими земельными угодьями и своими потомками.

   Откровенно говоря, мы ничего не знаем о возникновении романа, потому что его автор не оставил никаких письменных следов: ни дневника, ни рабочего плана, ни даже заметок, которые сегодня позволили бы обосновать странный выбор темы. Во всяком случае необходимо признать, что сюжет этой книги необычен и выходит за пределы литературного контекста его времени. Сам автор не объясняется по этому поводу, а целиком полагается на очарование загадки, задаваемой историей, и утверждает, будто бы знал одного из главных свидетелей. Этот метод маскировки мы найдём позже в сборнике рассказов "На краю".

   Ребёнком Морису Сандошу нравилось приковывать внимание своих слушателей фантазиями... Став взрослым, он придавал своим текстам ту же самую силу убеждения и оказывал чарующую силу на тех, кто имел случай повстречаться ему, рассказывая им самые странные истории и забавные эпизоды из жизни. Уж не поэтому ли в Burier или в Риме, в Лиссабоне или в своём доме в Неаполе, он принимал избранных гостей, чтобы позволить разделить с ним наслаждение и утончённость его эстетического царства.

   Достаточно взглянуть на его дом в Риме, по крайней мере то, что от него осталось: резные потолки, инкрустации паркетных полов, элегантность пропорций или же античную статую, украшающую парк, - чтобы убедиться в том, что ты имеешь дело действительно с "королём вкуса"; хорошего вкуса другого времени, блеск которого вряд ли померк бы в наши дни.

   Если вы усомнились в этом или чураетесь далёких путешествий, то достаточно - при условии, что вы хотите познакомиться с небольшим кусочком интимной сферы Мориса Сандоша - посетить Le Locle. В Musee des Monts вы увидите часть его коллекции автоматов, считающуюся самой удивительной вообще. В ней можно найти маленького писателя, сидящего перед своим письменным прибором - можно подумать, это фигура Руссо - и целиком погружённого в сочинение письма, которое он держит в левой руке, в то время как благодаря механизму, работающему за его спиной, правая рука с пером разгуливает по бумаге, набрасывая несколько строк...

   Этот маленький писака, впрочем тоже тема одного рассказа швейцарского автора, - один из блестящих экспонатов коллекции, завещанной Сандошем Musee des Monts: выдающийся пример изящнейшего искусства часовщика. Один из потомков Мориса Сандоша унаследовал любовь к превосходной механике, чудным автоматам или во всяком случае подхватил её: он собирает сегодня механические музыкальные инструменты, к примеру, пианолы, но это уже другая история...

   Отношения Сандоша и Дали, иллюстрировавшего издания его книг для библиофилов, были, без сомнения, ограниченными, так же как и знакомство с Жаном Кокто около 1914 года. Сандошу было примерно 20 лет, когда он познакомился с Кокто, очевидно в кругу друзей Ansermet и Стравинского. Кокто упоминает об этой встрече в дневнике "Le Passe defini" один-единственный раз; оно, кажется, не привело к длительным взаимоотношениям. Тем не менее в музыкальном произведении Сандоша есть кусочек для голоса и пианино "Les Stances de Semptember" с текстом Кокто.

   Отчётливее выступает влияние писателя Фреда Роджер-Корнас (Roger-Cornaz) и его брата Джека Корнаса. Фред направлял первые поэтические шаги Сандоша. Свидетельство тому - посвящение в начале "Imitation des Sonnets from the Portuguese", опубликованное в 1955 году, то есть за три года до смерти Сандоша: "Фреду Роджер–Корнасу, который когда-то так часто, ровно как и на этот раз, приделал моим серебряным сонетам золотые крылья". Сам Фред Роджер-Корнас опубликовал несколько сборников рассказов и новелл - и даже если эта дружба подтверждается различными свидетельствами, которые мне удалось собрать, всё же, к несчастью, их переписка нам не известна.

   В самом деле, Фред Роджер-Корнас распорядился в завещании уничтожить все письма, оставшиеся после смерти. Следует сожалеть об этом решении, потому что оно лишает нас возможности заглянуть в то, чем была жизнь Сандоша на художественном и, вероятно, личностном уровне; можно предположить, что его корреспонденция в этом смысле была очень содержательна, поскольку Роджер-Корнас и Сандош на протяжении доброго ряда творческих лет были интимными друзьями.

   Другой брат, архитектор Джек Корнас, проектировал для Сандоша внутреннюю обстановку некоторых из домицилий - мест проживания писателя, и хотя они были менее тесно связаны друг с другом, всё же поддерживали очень хорошии взаимоотношения. Однако и здесь мои расследования не могут опереться на что-нибудь конкретное.

   Мы уже говорили о некоторых близких друзьях Мориса Сандоша, к которым в известной мере принадлежали Кокто и Дали и, более длительное время, братья Роджер-Корнас. Если же мысленным взором пройтись по блестящей галерее лиц, родственных по духу, то в воспоминаниях Сандоша мы наткнёмся на моментальные снимки, настоящие портреты некоторых личностей, с которыми он свёл знакомство на протяжении жизни.

   Я далёк от намерения составить такой список. Но когда я пытался понять, кем был Морис Сандош, что побудило его к музыкальному и литературному творчеству, я сказал себе: один из ключей к разгадке следует искать среди тех фигур, которые он описывает в "Магическом кристалле". Как никак там встречаешься с одним композитором, да не с обычным, а с самим Камиллом Сен-Сансом, с английском писателем по имени Рональд Файрбенк, сегодня забытым.

   Коль скоро я лично не мог знать Сандоша и спросить его о причинах, побудивших писать, я остаюсь в зависимости от предположений: потребность рассказывать истории, существующая с детства, способность к некоему утончению стиля, укрепившаяся ещё больше со временем, и пристрастие к форме сюрприза, без сомнения, движут его литературным творчеством.

   Что касается его музыкальной деятельности, то сборник воспоминаний проливает кое-какой свет на эту сферу, потому что Сандош рассказывает там, как последующие знакомства с Сен-Сансом (Сандош был в то время ещё молод, а Сен-Сан уже стар), затем с Ansermet, наконец, с Дягилевым и Нижинским укрепили его на этом пути.

   Сандош сочинил немного, но всё же оставил после себя несколько интересных вещей, отмеченных французским стилем в духе Дюпарка, Дебюсси или Форе. Мы благодарны ему за прелестные мелодии для голоса и пианино, "Карнавал", хоть и на манер Шумана, то есть сочиненный в романтическом ключе, но по стилистике очень отличающийся от шумановского творения, произведения для органа, написанные в конце жизни, когда он осел в Лиссабоне.

   По каким бы мотивам он не сочинял музыку, всё же это в этом искусстве он достиг меньшего, чем в литературе, и оно составляет скорее периферию его творчества.

   Я уже говорил о потребности Сандоша повергать в удивление других. Мне кажется, что эта черта его характера, подтверждаемая несколькими свидетелями, выступает со временем всё отчётливей. Всё у Сандоша - его жизненный стиль, манера подбирать друзей, его резиденции, изысканность, с которой он культивировал любовь к искусствам, к хорошей кухне, вообще к прекрасному - выдаёт эту страсть делать сюрпризы; причём всегда в меру, без дешёвого блеска или налёта фальши, но всегда с бесспорным чувством к инсценировке.

   Если бы он жил во времена Жюля Барбе д'Оревильи, то без сомнения вдохновил бы его на произведение "О дендиантстве и о Дж. Бруммеле". В Морисе Сандоше было что-то от денди. Дендианство, позволяемое его состоянием, он культивировал ловко и тщательно, сохраняя, однако, внешнюю невозмутимость.

   Вроде бы странно утверждать такого рода вещи о писателе, но я искренне убеждён, что он хотел своей привлекательной внешностью и другими наружными атрибутами, точно так же, как и своими произведениями, озадачить других.

   Сандош очаровывал окружающих, и среди тех, кто описывал его мне, многие говорили о тонко чувствующем человеке, очаровательном, изысканном: несомненно, эпикурейце, но при этом щедром.

   Всё же необходимо констатировать, что операция, которой ему пришлось подвергнуться в годы войны, оставившая на щеке заметный шрам, сильно подействовала на его психическое состояние. В восприятии Сандошем ранения как непоправимого нарушения физической целостности многие из свидетелей видят причину резких перемен в отношениях с некоторыми друзьями. Плохо выполненная операция усугубила его одиночество, длившееся остаток жизни и всё отчётливее проступавшее, пока не перешло в 1955/1956 годах в нечто, называемое специалистами вспышкой душевной болезни.

   На психологическом уровне ещё несколько фактов позволяют понять произведения Мориса Сандоша: например, непростые отношения с братьями.

   Свидетели подтверждают непрерывное соперничество между Морисом и Эдуардом-Марселем, чаще всего смягчаемое посредничеством Ауреля. Роль последнего как посредника была существенна. Хотя он и добивался ослабляющего действия, всё же никогда не мог воспрепятствовать сильному напряжению во взаимоотношениях между двумя братьями, двумя деятелями культуры из одной семьи. Морис посвятил себя литературе, в меньшей степени музыке, жил в Риме, где блистал в салонах. Эдуард-Марсель был скульптором, художником-анималистом; в Париже, где он оборудовал ателье, сделал себе имя и добился видного положения.

   Когда Аурель умер в 1952 году, вместе с ним ушла примиряющая сила, способная хоть немного обуздать соперничество между братьями. Морис и Эдуард-Марсель преследовали каждый свою карьеру, один в Риме, другой в Париже, првосходно игнорируя друг друга и одновременно с этим наблюдая друг за другом и завидуя друг другу.

   Однако существенно, что со смертью Мориса Сандоша в 1958 году образ писателя, происходившего из этой семьи, целиком растворился во тьме: отныне в общественном сознании возобладала личность Эдуарда-Марселя.

   Этот обзор жизни Мориса Сандоша заканчивается в известной степени возвращением к истокам, обращением к тем памятным местам, где он жил и, как я думаю, главным образом черпал вдохновение.

   Сначала мы вернёмся в Burier, в его дом, предпочтительное место для уединения, до сих пор наполненное его присутствием.

   Burier, после Денанту, второй дом семьи Сандош, который мне удалось осмотреть. Я уже не помню, в какой именно день Морис Сандош сделался хозяином того великолепного здания, возведённого на скалистом мысе у Женевского озера между La Tour-de-Peilz и Монтрё. Это квадратный трёхэтажный дом с просторными, сегодня жилыми фронтонами, юго-западный фасад которого выходит на великолепный парк, внезапно заканчивающийся скалистой местностью. B Burier перед твоими глазами озеро и ничего кроме озера, от Villeneuve до Женевы. Ничто другое кроме дымки, поднимающейся летними днями после полудня над „Lac Leman“, не закрывает этот вид.

   Сандош проводил лето и осень там; с первыми заморозками он уезжал в Рим.

   "Кочевник" Сандош был таким образом ещё и архитектором-и по-своему немного Людвиг Баварский с Женевского озера, страстно одержимый безумным желанием создать вокруг себя царство красоты в музыке, литературе, а также в других видах искусств-и, естественно, в архитектуре.

   Его дом в Риме я увидел впервые в сопровождении бывшего секретаря Мориса Сандоша. Весь внешний вид этого дома, центральное строение с двумя крыльями по флангам и с крышей из обожённой кровельной драни, свидетельствует об очень индивидуальном стиле русского архитектора Белобородова, нанятого Сандошем. Прилегающий парк – небольшой, с вытянутыми ввысь кипарисами - встретил меня в один из осенних вечеров жуткими вздохами.

   Над Римом висел тогда неприятный зной, усуглябвший предгрозовую тяжесть в воздухе. Высокие решётки, дополнительно подстрахованные цепями и железными створками ворот, препятствовали всякому нескромному взгляду внутрь и не позволяли предположить существование дома. Мне пришлось лезть через заборы и мучительно пробираться сквозь кустарник, оставить позади ещё одну ограду, решётка которой в этом месте была открыта, прятаться между деревьями ради того, чтобы увидеть наконец дом.

   С момента смерти Мориса Сандоша дом был практически брошен - и хотя у меня есть обьяснение этому, я его пока отставлю в сторону и лучше продолжу осмотр.

   Морис Сандош с намерением задумал свой римский домицилий как античную виллу: без большого портала, но с широким задним выходом в сад и с террассой, ступив, наконец на которую, я увидел покрытие из старинной мозаики в манере Помпеи. Стеклянная дверь в сад предоставляла вид на статую Зевса-Посейдона в человеческий рост, вооружённую трезубцем и погребённую под дикорастущими травами. Бог, очевидно, охранял природу, почти целиком отвоевавшую свои права и в образе моря зелени волнующуюся у его ног.

   Мне немного казалось, будто я нахожусь в одном из рассказов Мориса Сандоша, в атмосфере тоски и покинутости, приводившей меня в дрожь. То, что осталось от владения, видавшего когда-то великолепнейшие празднества, теперь выглядело безутешным и запущенным. Разбитые плитки, "газеты" из увядшей листвы, гоняемые ветром по большой нижней комнате. Всё ещё видны были книжные полки, приставленные к стенам, но штукатурка обвалилась, образуя проплешины. И влажность сделала своё дело, уже тронув высокие резные потолки.

   Может быть, это был результат моего мечтательного созерцания, но палаццо вдруг показался мне обитаемым, и я вспомнил занятный случай, рассказанный мне одним из родственников Сандоша.

   После смерти Сандоша римскую виллу продали. С тяжёлым сердцем верный садовник Туллио передал розы, тщательно ухоженные клумбы и мелко взрыхлённые аллеи своему преемнику. Его печаль по поводу оставления дома, составлявшего счастье хозяина, была так велика, что он вернулся несколько месяцев спустя, не столько ради того, чтобы удостовериться в хорошем уходе за садом, за которым он следил годами, сколько ради того, чтобы ещё раз глотнуть воздуха того места, где осталось его сердце. Болтая с новым садовником, Туллио узнал, что тот днём раньше пережил довольно странную встречу:

   "Новых владельцев не было дома. А я как раз подстригал кусты на клумбе. Тут я услышал шаги по гравию на аллее. Я подошёл туда и увидел высокого мужчину с тростью и шляпой. Тот рукой в перчатке согнул стебель розы, пытаясь вдохнуть её аромат. Я обратил его внимание, что он находится на территории частных владений. Незнакомец ответил мне на превосходном итальянском, что он это и сам хорошо знает. Затем он удалился без лишних слов и скоро исчез из моего поля зрения. "

   От описания таинственного незнакомца у Туллио отнялся язык. Оно точь в точь соответствовало чертам Мориса Сандоша, каким он его видел за несколько месяцев до смерти. Туллио ничего не сказал, из страха, напугать собеседника. И он, как я полагаю, ушёл, чтобы больше никогда не возвращаться на виллу.

Жак Мишель Питье, 1990

Критик А. Цондергельд:

   Мориса Сандоша, пожалуй, можно рассматривать как самого выдающегося швейцарского рассказчика фантастических историй и как одного из современных мастеров жанра вообще. Его огромное богатство позволило ему вести жизнь вне всяких общественных стеснений. Его книги выходили небольшими эксклюзивными изданиями, часто иллюстрируемыми знаменитыми художниками, такими как Дали ("Лабиринт", "Дом без окон", “La Limite“, “Странные воспоминания") или Гугель, и до сих пор оставались неизвестны широкому читателю. При жизни его произведения, некоторые даже за счёт автора, публиковались в различных издательствах как Швейцарии, так и Франции. После слабого дебюта новеллой, напоминающей Файрбенка, "Le jeune auteur et le perroquet" (1920) Сандош в 1937 году опубликовал своё главное произведение "Souvenirs fantastiques et nouveaux souvenirs". Его крайне своеобразная разновидность фантастики состоит в том, что в текстах, выдаваемых за воспоминания, сообщаемое под конец "естественное" объяснение фантастических событий более невероятно, чем "фантастическое" объяснение, предполагаемое читателем. Лабиринтоподобная манера рассказчика, выдающая в нём нео-маньериста, ещё больше усиливает этот аспект. В романах "Le labyrinthe" (1941) (Лабиринт) и "La maison sans fenetres" (1943) (Дом без окон) Сандош использует классический мотив дома с привидениями совершенно по-новому в соответствии со своей манерой "фантастики естественного". В своём шедевре "Дом без окон" он критически разбирает существование эстета, и тем самым касается собственного стиля жизни. В "Contes Suisses" (1956) путешественник, вельможа, любивший жить в своей вилле в Риме и сочинявший кроме того музыку, собрал некоторые рассказы, как более старые, так и новые , включая "La pierre penchee", впервые вышедшую в 1939 году, зловещую и захватывающую историю обречённой на смерть любви. В 1958 году Сандош покончил жизнь самоубийством.

Лексикон ужасов:

   Сандош, отпрыск знаменитой швейцарской семьи Сандошов, родился в Базеле 02. 04. 1892 года. В 1912 году он приступил к изучению химии и композиторского искусства в Мюнхене. Сначала публиковал сочинения по естествознанию. после постановки своей "Хореографически-симфонической сюиты" стал членом ассоциации композиторов Швейцарии. Болезнь глаз - следствие спектроскопических экспериментов - вынудила его в 1922 году оставить научную карьеру. Спустя два года после безуспешного писательского дебюта (сказка „Le jeune auteur et le perroquet“) он целиком сконцентрировался на писательстве. Затем последовали "Epigrammes et Sonnets" (1928) (Эпиграммы и сонеты). С "Contes et Nouvelles" (1931) он приблизился к фантастике. В "Personal Remarks About England" он посвятил 3 главы спиритизму и оккультизму. B "Souvenirs Fantastiques et Nouveaux souvenirs“ (1936) и "Trois Histoires Bizarres" (1939) он нашёл своё изображение фантастической реальности. Для изображения ужаса, возникающего на границе реальности и фантазии, Сандош никогда не обращается к сверхъестественному. Почти всегда он ведёт рассказ от лица путешествующего джентльмена, пытающегося при помощи преуменьшения разрядить ужас. В романах "Лабиринт" (1941) и "Дом без окон" (1943) исходными пунктами являются таинственные дома. "La Limite" (1949) сделала его известным более широкой публике. Большинство из содержащихся в ней историй рассказывают о переходном состоянии между нормальностью и безумием. Книги, иллюстрированные Дали и Гугелем, считаются библиографическими драгоценностями. Последними его произведениями были томики стихов, комедии и путевые заметки.

   Сандош покончил жизнь самоубийством 5 июня 1958 года в Лозанне.

Райн А. Цондергельд «Лабиринты воспоминаний. Ностальгический мир Мориса Сандоса»

   «Писатели вне игры» - так назвал Дитер Фрингели свои сочинения по немецкоязычной литературе Швейцарии между Глаузером и Холем, вышедшие в Цюрихе в 1974 году. Аутсайдеров, авантюристов и эксцентриков найдётся немало и в литературе франкоговорящей Швейцарии: следует лишь вспомнить Блеза Сандрара, Феликса Валлотона, известного прежде всего как художника, и Мориса Сандоса, творчество которого зачастую незнакомо даже специалистам фантастической литературы, хотя современный интерес к швейцарской литературе (10 лет назад имена Вальзера, Глаузера или Холя даже для сильно поднаторевшей в этой области публике ФРГ были пустым звуком) и интерес ко всему фантастическому именно теперь должны бы способствовать повторному открытию своеобразного мира Мориса Сандоса. Потому что Беат Брехбюль была права, когда в 1973 году писала в одной из немногих разработок по Сандосу: «Вопреки всему, волшебнику хотелось бы пожелать побольше публики - маг будет благодарен за это.» В настоящее время нет ни одного издания какой-либо из его книг в немецком переводе - последний, давно раскупленный сборник «На краю» (Аm Rande) вышел в 1967 году в издательстве Диоген (прим. переводчика: данная статья вышла в 1980 году. С тех пор положение несколько изменилось: в начале 90-ых годов в немецком переводе вышли роман «Лабиринт» и сборники рассказов, объединённые в одном томе «Кладбище Скутари»). Тогда новые издания обоих его романов «Лабиринт» и «Дом без окон», о которых было объявлено, так и не вышли. Так же печально обстоит дело с переизданием французских и английских оригинальных работ. Заинтересованный читатель зависит от предложений букинистов, но поиски произведений этого великого мастера фантастической литературы в самой Швейцарии хлопотны и редко увенчиваются успехом. Большинство книг, как оригинальные издания, так и немецкие переводы, выходило очень маленькими тиражами - часто всего лишь 500-1000 экземпляров; а поскольку их к тому же иллюстрировали выдающиеся художники (Сальвадор Дали, Фабиус фон Гугель) или фотографы (Курт Амман) , то столь желанные объекты стали недоступны для коллекционеров-библиофилов и простых читателей. Тем не менее, почти полное собрание этих редких изданий можно получить в Швейцарской государственной библиотеке в Берне. Не только редкость изданий препятствовала известности трудов Сандоса: писатель сам, видимо, не стремился к более широкому успеху у публики. Вследствие финансовой независимости он мог без труда позволить себе писать лишь для тех немногих избранных. Однако, главную причину невнимания к такому оригинальному автору следует искать в ненавязчивом, скрытном характере этих рассказов, эскизов и романов: это литературное наследие джентльмена, ценившего крайний такт и ироническую дистанцию даже при изображении страшных событий. Каким образом из этой позиции рассказчика разовъётся весьма специфический вид фантастики, я попытаюсь очертить позже.

   Биографические данные скудны, хотя Сандос в своих различных книгах воспоминаний сообщает те или иные подробности своей жизни. Но следует соблюдать осторожность: эти воспоминания фантастичны не только по содержанию; Морис Сандос, такой, какой он выступает в собственных книгах в роли рассказчика от первого лица, не идентичен Морису Сандосу, писателю, извлекающему литературу из своей жизни.

   Морис-Ив Сандос родился 2 апреля 1892 года в Базеле в знаменитой швейцарской семье, отличившейся прежде всего в области естественных наук. В 1912 году он уехал в Мюнхен и изучал там химию (у Рентгена и Байера) , а также теорию композиции (у Зандбергера). Продолжил учёбу в Берлине и защитился на доктора в конце Первой Мировой войне при университете в Лозанне. Его первые публикации посвящены естественнонаучным проблемам как, например, вышедшие в это время в Лейпциге в издательстве Тиме «Исследования о взаимоотношении между конституцией и цветом углеводородных соединений», возникшие в рамках сотрудничества с проф. Ф. Керманом. Опубликованы были первые композиции, но надежды молодого человека увидеть постановку «Хореографически-симфонической сюиты» в Русском балете Дягилева разбились в прах. Встреча с обожаемым Дягилевым является одним из увлекательнейших эпизодов книги воспоминаний «Магический кристалл». На основании концертной постановки сюиты под руководством Эрнеста Анзермета Сандосу всё же удалось стать членом Ассоциации музыкантов Швейцарии (1916 год).

   Болезнь глаз, возникшая в результате спектроскопических исследований, воспрепятствовала дальнейшей научной карьере. Отныне Сандос вёл скорее беспокойную жизнь, словно всё время находясь в поисках опоры, цели, которую, очевидно, не могли дать ни композиторская ни пока что бессистемная литературная деятельность. В 1920 году швейцарец дебютировал книгой «Le jeune auteur et le perroquet», бледноватой притчей, ориентированной на Оскара Уайльда и Рональда Файербенка, о возвышении молодого, крайне ленивого писателя, обязанного всеми гениальными выдумками в своих рассказах столетнему попугаю Гамлету. Остроумие кажется натужным, многочисленные афоризмы ни разу не достигают языковой блистательности обоих образцов (то есть вышеупомянутых писателей). Более серьёзные пассажи в конце книги подозрительно близки к кичу, чего с Сандосом впоследствии не случалось. В целом, по всей видимости, автор сам был не очень доволен своим первенцем, потому что с публикацией следующего тома прозы «Contes et nouvelles» («Рассказы и новеллы») ждал до 1931 года. Ему предшествовал скромный сборник стихов, отчётливо примыкающий к традициям Теофиля Готье и «парнасцев». Рассказы, собранные в «Рассказах и новеллах», нелегко подвести под один знаменатель: наряду с трогательной сказочной историей «Eisherz» (Ледяное сердце) , рассказывающей о том, как удивительно красивый мальчик растопляет ледяную корку вокруг сердца старого, нелюбимого за чёрствость и эгоизм человека и высвобождает до того момента скрытое золотое ядро, мы находим неожиданные перетолкования мифологических и библейских историй, циничные параболы, причудливые анекдоты, такие, как «Страдание Клеопатры», и напоминающую Вилье де Лиль-Адана «жестокую историю» «Маска». Ни одно из произведений этой книги нельзя назвать истинно фантастическим, но тяга к странному, запутанному, редкостному является в ней определяющим принципом. Скорее всего, «Рассказы и новеллы» можно сравнить со сборниками новелл итальянского Реннесанса: они хотят развлекать и поучать, но их поучения, преподнесённые без воздетого вверх указательного пальца, имеют скорее подрывной характер. Его герои поступаются принципами буржуазного общества - прилежанием, исполнительностью, набожностью, самопожертвованием – что вызывает авторскую насмешку. Так, сознание старой девы-ханжи в «Одном конце жизни» меняется в результате созерцания фрески, изображающей любовь между Венерой и Адонисом, на последнем году жизни она берёт к себе крепких, молодых мужчин-санитаров, которые, правда, «из-за чрезмерного переутомления» не долго выдерживают у неё. В победе чувственности над пуританскими добродетелями, разоблачаемыми как враждебными жизни, можно обнаружить позицию, свойственную творчеству многих швейцарских авторов: восстание против узости кальвинистской морали.

   Пока что в этих историях в основном отсутствует момент включаемого я-рассказчика: причудливые, часто слегка пикантные анекдоты, ещё не стали «фантастическими воспоминаниями», хотя «Костыли дядюшки Челестина» уже указывают на эту специфическую форму рассказов Сандоса. Большой прогресс по сравнению с первым томиком прозы можно констатировать и в стилистическом смысле: иронически-дистанцированный тон рассказа соответствует жизненному воззрению «человека света», который развлекается, наблюдая за диковинными событиями, происходящими вокруг него - порой сочувствуя, но никогда не являясь их участником. Беат Брехтбюль это выразил так: «Сандос никогда не выступает громко или догматично, а к его достоинствам относятся трезвость и ирония.»

   Уже в «Личных записках об Англии, написанных швейцарским парнем по-английски со всем старанием», первом англоязычном произведении автора, Сандос совершает шаг, очень значительный для его дальнейшего литературного развития: шаг к автобиографически окрашенной прозе, в которой искусственная фигура Сандос становится корреспондентом пережитых или же выдуманных воспоминаний автора Сандоса. Девиз к этому тоненькому томику, отпечатанному всего лишь в 250 экземпляров, мог бы отныне быть надписанным над всем его творчеством. : «Почему я должен выдумывать истории? Потому что факты почти всегда более фантастичны.» Вряд ли удивляет выбор английского в качестве второго языка у англофила Сандоса, поскольку его позиция повествования полностью соответствует английскому понятию «understatement» - «преуменьшение».

   В трёх крайне занятных главах о спиритизме, где Сандос сообщает также о своей встрече с яростнейшим сторонником этого движения, сэром Артуром Конан-Дойлем, чувствуется скептическое отношение рассказчика к якобы неопровержимым доказательствам существования мира духов. Его реакция на фотографии «элементалей», стихийных духов или эльфов, которые показывает ему Конан-Дойль, характерна: «Иными словами, он показал фотографии, которые были сделаны в одном из лесов Англии английскими девочками, которые видели фей так же, как мы видим кроликов. На этих фотографиях миниатюрные существа позируют на сложном переднем плане, сформированном толстым газоном мха, несколькими цветами, случайно выросшим грибом; на заднем плане - прекрасный водопад. Феи, должно быть, очень хорошо знакомы с учениками Айседоры Дункан, движения которой они копируют с неосмотрительной точностью; некоторые из них играют на двойной флейте, другие извиваются в змеином танце, созданном поздним Лоем Фуллером! »

   Именно эта трезвая основная линия сделает его в главных произведениях, которым предстоит выйти лишь в последующие два десятилетия, таким убедительным рассказчиком фантастических историй.

  

  

   II

  

   За год до французского издания в 1936 году выходят, как и большинство последующих книг, в немецком переводе Гертруды Дроц-Рюг, «Странные воспоминания»: девять коротких, с деланной небрежной элегантностью написанных, но на самом деле в высшей степени хитроумно выстроенных прозаических текстов, очарование которых ещё больше усиливается необычными иллюстрациями мюнхенского рисовальщика Густава Шрётер-Инго.

   С традиционной фантастикой эти рассказы имеют мало общего: сверхъестественное играет роль только в одной истории «Приключение в Hammam Meskoutine», не существует «трещины в реальности» в духе Калло.

   Именно в произведениях Мориса Сандоса становится ясно, насколько ограничена хвалёное определение фантастического у Caillois’a. События, сообщаемые автором в форме воспоминаний, фантастичны в первую очередь благодаря структуре повествования: в каждом тексте автор вспоминает определённое событие, которое пережил он сам или узнал из рассказов других людей, часто отца. Это событие всегда причудливо, но в конечном счёте объясняется естественным образом: «свежеотрезанная голова» за бутылками вина в погребе, таинственная «дама с васильками», «странное явление» Гёте много времени спустя после смерти в одной цюрихской закусочной и, самое зловещее из всего, «нежные листки альбома» в книге деда, описываемы Сандосом пронзительно: «Но что беспокоит меня больше всего в этом альбоме, так это нежность, или, лучше сказать, бархатистое тепло этих листков. Порой я подношу лицо к ним, и когда закрываю глаза, то невольно спрашиваю себя, не касается ли моя щека живого существа. И это впечатление зачастую было таким сильным, что, казалось, я слышу тяжёлое дыхание или удары сердца.» Объяснение простое, хотя и обескураживающее: пестро разрисованные листки - татуировки.»Альбом содержит 12 образцов человеческой кожи, с груди 12 моряков, умерших в больницах.» Сходны объяснения и в других случаях. Однако эти объяснения лишают тексты их фантастического характера так же незначительно, как это имеет место у миссис Энн Радклиф и её последователей в используемых ими превращениях призраков в реальность под конец объёмистых готических романов. Правда, принцип здесь иной: если у Радклиф и компании скопившуюся на протяжении романа «массу сверхъестественного» ликвидирует расплывчатое толкование, у Сандоса «естественное» объяснение ещё больше превосходит предполагаемое читателем «фантастическое» толкование. Реальность оказывается фантастичней нашей фантазии. Событие, извлекаемое в результате постоянно повторяющихся хождений в лабиринт воспоминаний - словно Минотавр, который именно благодаря своей «чудовищной» естественности фантастичней, чем любое сверхъестественное существо. Этот аспект ещё более усиливается ностальгической атмосферой, любовно создаваемой Сандосом. Настроение дружеского взгляда назад, иногда почти что уютный тон повествования обманчивы: в траве прячется змея. Дорога в прошлое ведёт не в предполагаемый рай детства, а к трупу, заспиртованному десятилетия назад и приводящему ребёнка в панический ужас. Следовательно, фантастическое следует искать не только в неожиданных конфронтациях с ужасом, которым подвержен был рассказчик, но и в постоянно обманывающемся ожидании читателя, которому не позволяют уйти в приятном настроении. Мир Мориса Сандоса ностальгичен, но это ностальгия, не допускающая маскировки, и его травмы не вытесняются тоской по детству.

   По сравнению с «Фантастическими воспоминаниями» (прим. перев. : в немецком переводе «Странные воспоминания») , демонстрирующих действительно новый вид фантастического повествования, две из «Трёх причудливых историй» (прим. пер.: в немецком переводе «Три странные истории») , «L’Ile enchantee» и «Les Bourguignons ressuscitent» кажутся довольно традиционными. В то время как причудливые события на заколдованном острове получают сверхъестественное объяснение - виноват был «маленький народец» - тайна швейцарского замка с привидениями имеет естественные причины. К вершинам творчества Мориса Сандоса, однако, относится третий рассказ «La pierre penchee» (в нем. пер. Косая скала). Это ещё одно «странное воспоминание». История о обречённой на смерть любви в Давосе, больной пары влюблённых, которая встречается в подобии грота пещере косой скалы. На её стене женщина на всегда запечатлевает оттиск её «отравленных» губ при помощи губной помады. Хотя рассказ тематически несколько обязан «Тристану» Томаса Манна, всё-таки холодно-дистанцированное изображение этой морбидной свадьбы Эроса и Танатоса - мастерское литературное достижение Сандоса. Неудивительно, что именно эта история вдохновила Дали на его самые убедительные иллюстрации.

   Исходный пункт обоих коротких романов, вышедших один за другим, «Лабиринт» и «Дом без окон» и особенно популярных в английском переводе,составляет классический фантастический мотив «дома с привидениями», хотя ни в старинном шотландском замке, ни в овеянном тайной «Доме без окон», вилле «Нирвана», не орудуют настоящие привидения.

   В «Лабиринте» Сандос сообщает своим читателям странную историю баронов из Кравена, мрачного шотландского замка, окружённого дремучими лесами. Эту историю ему рассказала одна шотландская дама, с которой он познакомился во время пребывания в горах. Роман, её рассказ, - долгий путь вглубь тайны, которая в конце концов раскрываеется. Лишь тогда понимает она (и понимаем мы, читатели), почему почти двести лет подряд хозяева Кравена не смели жениться, почему немногие здешние гости по ночам вынуждены были запирать свои комнаты на засов и почему таинственный лабиринт в саду оставался заперт. Глухие шумы и тайные ночные процессии обретают смысл.

   Настоящий хозяин Кравена был существом, рождённым в 1730 году и умершим в 1905 году во время пребывания шотландской дамы в замке, не человеком, а жабой с человеческим духом и человеческим сердцем, гигантской жабой, сэром Роджером Филипом Мак-Тимом, несчастным отпрыском леди Кэролайн и сэра Чарльза.

   Сам роман как лабиринт, полный переплетающихся троп и тупиков, отражение загадочности мира, главная метафора фантастического, захватывающая не только творчество швейцарца, но и Борхеса, и Кортасара. В этом романе, так же, как и в «Фантастических воспоминаниях», объяснение превосходит по своей естественности всякое сверхъестественное решение. Но было бы неверно говорить об «объяснённой фантастике». Учёный Сандос отказывается от сверхъестественного как от слишком удобной возможности. Использованные им мотивы классического страшного романа в «Лабиринте», делающие книгу, видимо, самым традиционным произведением этого автора, не должны скрыть принципиальную современность его фантастического повествования, не допускающего успокоительного исхода, а принуждающего читателя к конфронтации с чудовищной реальностью, превосходящей его ограниченное представление о реальности. Лабиринтоподобная запутанная игра Сандоса с читателями представляет его художником-маньеристом. Густав Рене Хоке в «Мире как лабиринт» (1967) процитировал предложение из Балтазара Грациана, которое могло бы охарактеризовать картину мира швейцарского рассказчика: «Вся мировая вселенная слагается из противоречий, а её гармония состоит из разногласий.»

   Упоминание исследователя маньеризма Хоке даёт повод ненадолго вернуться к биографии, потому что, как и последний, Сандос любил Рим и проводил там значительную часть своих дней, если, конечно, не находился в многосчисленных странствиях по Востоку или Южной Америки. Близ Виа Аппиа он имел виллу «Винья Пеполи», где встречались члены высшей римской аристократии и знакомые деятели искусств, такие как художник Доменико Гноли или писатель Жак де Лакретель, хорошо знавший ещё Пруста. Налёт ухоженного декаденства и гомоэротически окрашенного эстетства окружает этот римский круг знакомых, который связывала подчёркнуто элитарная, не заботившаяся об актуальном вкусе времени позиция. Другим предпочитаемым местом пребывания Сандоса была его вилла «Ле Бурье» в Vevey.

   В 1943 году вышел роман, который, пожалуй, можно рассматривать главным произведением швейцарца, «Дом без окон». История о доме без окон, вилле Нирвана на Боденском озере, и его хозяине, еврее профессоре Каше, сияет в смягчающих световых лучах воспоминания, местами превращающихся в жуткий сумеречный свет. Кто такой это профессор Каша, знаток искусства и учёный, философ и революционер, превративший свой дом при помощи всех имеющихся в его распоряжении средств техники и искусства в «искусственный рай», не имеющий себе подобных? Кто он, маг или шарлатан, этот человек, в одинаковой степени знакомый с тайными учениями Кабалы и толкованиями снов, становящийся для всех женщин в своей жизни роком, от очарования которого не мог освободиться и стареющий рассказчик? Аннета Кольб в введении к роману рассматривает его под совсем негативным аспектом: «Очевидно, владелец дома без окон переполнен жизнью. Завоевания техники, открытия в области науки, различные философские системы, сокровища как старого так и старого искусства, так и теории о них - всё это охватывается его гибким интеллектом и любопытством, на всё он откликается с такой живой готовностью, что женщины, влюбляющиеся в этого человека, не замечают в конечном счёте абсолютную плоскость его духа. Он настолько чувствителен, что они не обращают внимания на его сердце, которое у него столь же велико, как у тени. Одним словом, это один из тех фантомов, какие появляются во всех странах и действуют в любой нации, любой расе и любом общественном слое, принося беду.» Эта негативная интерпретация (Сандос по всей видимости одобрил её в введении к своему труду) без сомнения проходит мимо амбивалентного характера главной фигуры, напоминающей гениальных авантюристов, таких, как Калиостро или граф Сен-Жермен - совершенное олицетворение эстетизма рубежа веков, имеющее, как мне кажется, немалое сходство с её создателем, Морисом Сандосом, владельцем легендарной виллы «Винья Пеполи» в Риме. Дистанцированность от жизни, безучастное бытие, существование «на периферии» общества - элементы, разделяемые Кашей и Сандосом. Это характерные определяющие черты артистического темперамента, который переделывает жизнь в произведение искусства с соблазнительной поверхностью, вполне способной к самостоятельному существованию, пока внешний блеск скрывает пустую оболочку. Роман - не сведение счетов с эстетизмом, а воплощённое в форму фантастического детектива размышление об опасности жизни, не удовлетворяющей требованиям общества, и цене, которую приходится за неё платить. То, что Сандос здесь исследует центральную проблему собственного существования, возможно, обуславливает трагическую интенсивность некоторых пассажей, подобных которым не найти во всём его литературном наследии.

   В книге воспомнаний «Магический кристалл» Сандос сообщает о своих встречах с людьми искусства и личностями, имеющими немалый вес в обществе. Особенно сообщение о последнем частном выступлении постепенно впадающего в безумие танцора Нижинского в Давосе и остроумное изображение встречи с эксцентричным английским прозаиком Роландом Файербенком незадолго до смерти последнего в Риме, по праву знамениты.

   В 1949 году вышла книга, принесшая Сандосу славу (конечно, ограниченную), особенно в немецком языковом пространстве, пожалуй в первую очередь потому, что она как единственный немецкий перевод вышла в более менее крупном тираже. Четыре новеллы из «La limite» (немецкий перевод «На краю») изображают опыт рассказчика с четырьмя обитателями сумасшедших домов, которые каждый в отдельности рассказывают ему по истории. В особенности довольно зловещая первая история, «Тсантса», и третья, «Ловушка», -традиционные, хотя и захватывающие истории ужасов, по своему содержанию остаются позади прозрачной фантастики «Фантастических воспоминаний» и обоих романов. Заглавная история, напротив, одновременно остроумный и вызывающий крайнее беспокойство анализ границы между безумием и нормальностью, иллюстрирующий главную идею автора, высказанную им во введении: «Пока что сумасшедшие составляют меньшинство, удерживаемое нормальными за замками и засовами. Но у нас есть все основания полагать, что однажды, если безумие будет и дальше так возрастать, дураки составят большинство, которое не замедлит предосторожности ради запереть здоровых.» То что рассказчик в конце тома неожиданно для самого себя оказывается упрятанным в сумасшедшем доме без возможности известить друзей на родине, хороший пример чёрного юмора швейцарца.

   Обе комедии «La maitresse» и «The balance» отчётливо ориентруются на творчество Файэрбенка. Сходство между «The balance», лучшей из двух пьес, и большей частью в диалогах написанном романе Файербэнка «Inclinations» нельзя не увидеть, равно как и факт, что Сандос вступил здесь на чужую ему территорию. Книги путешествий по Мексике («Plaisiris du Mexique») и по Бразилии, написанные в занятном тоне непринуждённой беседы, относятся к втростепенным работам Сандоса.

   Книгой «Швейцарские рассказы», впечатляюще проиллюстрированной Фабиусом фон Гугелем и содержащией рассказы более ранней даты создания, прозаик Сандос прощается со своими читателями. Ещё раз под его пером реальность превращается в искромётное изобилие загадок, печаль и красота, тайна и ужас жизни заклинаются с мягкой настойчивостью, и ещё раз кажется, как мелькнула между строчками, своей безупречной элегантностью всё снова и снова чарующих читателя, иронично-разочарованная улыбка Мориса Сандоса, умершего 2 июня в Лозанне по собственной воле.

Пер. с нем. В. Коропа

Библиография литературных произведений

  1. 1920- Le jeune auteur et le perroquet. Paris, Payot
  2. 1928- Epigrammes et sonnets. Lausanne, Au Verseau
  3. 1931-Contes et nouvelles. Lausanne, Au Verseau
  4. 1932-Peronal Remarks about England. Verona, Libreria Dante.
  5. 1937- Souvenirs fantastiques et Nouveaux souvenirs. Lausanne, Au Verseau
  6. 1939-Trois histoires bizarres. Lausanne, Au Verseau

  7. 1941-Le labyrinthe. Geneve, Kundig
  8. 1943-La maison sans fenetres. Lausanne, Payot
  9. 1947-La saliere de cristal. Geneve, Kundig
  10. 1948-Choix de poesies. Geneve, Kundig
  11. 1949-La limite. Geneve, Kundig
  12. 1952-La maitresse. Comedie en trois actes. Geneve, kundig
  13. 1952-The balance. Comedy in two acts and four scenes. Geneve, Kundig
  14. 1953-Plaisirs du Mexique. Monaco, Ed. du Rocher.
  15. 1956-Contes Suisses. Lausanne, Aux miroirs partages
  16. 1956-Le beau voyage. Poemes. Geneve, Cailler
  17. 1957-Choix de poemes. Monaco, Ed. du Rocher
  18. 1957-Un peu de Bresil. Photographies en couleur de Kurt Amman, commentees par Maurice Sandoz. Paris, Panoramas.
twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)