Зона ужаса
Фантастический роман

Фантастический роман

Томас ОУЭН,

член свободной академии

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РОМАН

Прежде всего попытаемся объяснить, что означает "фантастическое", ибо этот термин, не будучи абсолютно точным, включает множество различных литературных понятий.

Слово "фантастическое" следует употреблять с осторожностью. Оно не совсем удачное и слишком распространенное. Оно обещает больше, чем содержит. Ему не хватает скромности. Я бы предпочел говорить о "странных" и "необычайных" рассказах, о "таинственных" историях. Иначе говоря, слово "фантастическое" мне не нравится, но за неимением лучшего придется пользоваться им в дальнейшем.

Следует подумать, включает ли понятие "фантастического" феерию, мрачные истории, научную фантастику. Может ли оно быть одновременно источником восхищения и страха, отчаяния и веселья, жуткого реализма и чистой поэзии? По-видимому, в нем есть все это - невидимая нить связывает "Ослиную шкуру" с "Доктором Джекилем".

Лишь в самых общих чертах можно говорить об основных направлениях фантастической литературы. Прежде всего это традиционная тема "сверхъестественного", потрясающе изобличающая нонсенс. Перед читателем внезапно (или постепенно) открывается реальность, скрытая знакомым, привычным миром. В таких произведениях встречаются суеверия, наговоры, знамения, внезапное появление покойников,оборотней, колдунов, дьявола…

Другая тема необычайного в литературе связана с некоторой извращенностью ума, с чем-то болезненным - в первую очередь, - что сидит в нас, а потом уже с чувством страха. И это болезненное разъедает, портит и разрушает наш привычный мир. В произведениях, разрабатывающих эту тему, встречаются в более или менее завуалированном виде эротика и сексуальная чувственность, их воплощают чаще всего вампиры, нужные здесь не только для того, чтобы рассказать, как они любят живую кровь, но и для того, чтобы сделать их носителями других порочных наклонностей. Они, конечно, обгладывают кости, грызут ногти, но наряду с этим занимаются разрушением личности, овладевают сознанием, извращают его. Чем меньше точности, определённости в таких книгах, тем больше козырей в пользу ужаса.

И наконец, темы научной фантастики, где мы встречаемся с освоением космического пространства, с войной миров, с инопланетянами, с фантастическими насекомыми, с мутантными формами, с роботами, с научными открытиями... В данной главе мы едва коснемся этой обширной области фантастики, ибо мои осторожные соотечественники не отважились в ней выступить.

Как мы видим, предмет исследования очень трудно определить, а намеченные контуры обманчивы. Наряду с произведениями, которые нас пугают, есть другие, и таких больше, которые нас лишь смущают и волнуют.

Быть может, речь идет о влечении к запретному? Недоступному? Может быть, фантастическое - это то, о чем мы мечтаем? Сила, власть, любовь, неуязвимость, победа над врагом?

А может быть, это сигнал из неизвестного мира? Завывание ветра в трубах, стук дождя по крыше, касание птичьего крыла, крадущиеся шаги человека или животного в тени сада, тиканье маятника часов, которое вдруг становится различимым, скрип мебели, внезапно обволакивающий вас запах любимых духов покойницы?.. А может быть, это какое-то совпадение, предчувствие, предостережение, пришедшее неизвестно откуда? Отчего некоторые встречи начинают казаться важными, неожиданно значительными, тогда как внешне ничто не отличает их от других подобных встреч?

Фантастическое - это то, что срывает спасительную оболочку с мира повседневности. Это невозможное, "внезапно вошедшее в мир, в котором невозможное по своей природе исключено" (Роже Кайуа). Но это также и то, что не дает нам умереть от скуки в спокойствии реального мира.

Теперь нам остается научить читателя воспринимать фантастическое. Чтобы его почувствовать, нужна поэтическая интуиция. Следует начинать с безопасного и банального, постепенно разумно проникая в сферы призрачного и таинственного, чтобы перейти наконец к непередаваемому ужасу.

Совершенно очевидно, что фантастическое требует от читателя определенной снисходительности, возможности и согласия принять участие в игре. Иногда мы бываем принципиально строги к фантастическому в книгах, так же как к сентиментальному или патриотическому. Можно все обратить в шутку, но излишняя суровость будет свидетельствовать о нашей душевной бедности.

В области сверхчеловеческого непонимание одобряется. Но, как говорил Ла Варанд, отрицать сверхъестественное или необъяснимое еще глупее, чем полностью с ним соглашаться. "Гуманисты полагали, что можно свести мир к единому принципу, но каждое новое открытие создает вокруг себя огромную сферу сложного и неизведанного".

***

Трудно составить полный список имен бельгийских писателей, специализировавшихся в жанре фантастических романов, и писателей, которые лишь иногда, но весьма успешно, обращались к области фантастики.

Значительное место - пожалуй, первое - в литературе этого жанра занимает Жан Рэй, которого мне посчастливилось знать и который оказал на мою писательскую судьбу определенное влияние. Мне ли говорить о Жане Рэе? Он достиг таких высот! С его творчеством знакома широкая читательская публика, его имя у всех на устах, его следовало бы только цитировать с тем же глубоким уважением, какое мы питаем к Эдгару По. Но я был так близок к этому удивительному человеку, он так поддержал меня в начале моего пути, что я не могу здесь не сказать о нем и не выразить своего восхищения его творчеством.

Надрывный и страшный роман "Вилла Мальпертюи", произведение исключительное по своему объему в нашей фантастической литературе, незабываемое по своей мрачной красоте, не является ключом к миру Жана Рэя. Мне кажется, ключ этот - в многочисленных сказках писателя, где ощущается запах ржавчины и дегтя, английского табака и серы. Я предпочитаю среди них такое необычное произведение, как "Темный переулок", где воображение, отказывающееся от рациональной структуры (как у него всюду), придает чувству наслаждения страхом необъяснимый аромат поэзии. (Ветка калины, принесенная с проклятого переулка, существующего только в воображении рассказчика вне времени и пространства.)

Путь Жана Рэя к славе был медленным. Только после войны, в 50-е годы, к нему постепенно приходит успех. Этим успехом он обязан журналу "Фиксьон" и смелому первооткрывателю фантастическойлитературы - Морису Рене, который заслуживает нашей признательности.

Я много раз писал о Жаке Рэе, в частности в журнале "Бизар". Моя статья заняла один из его номеров, отыскать который сегодня трудно, потому что журнал издавался маленьким тиражом. Вот несколько строк из статьи, которые помогают дать представление о человеке, ставшем легендарным.

"Готический. Почти варварский. Конечно же, жестокий. Его можно представить как на костре, так и около костра с факелом в руках. Еретик или инквизитор. Ему подойдут все роли. У него серые холодные глаза, тонкие и злые губы. Лоб и профиль краснокожего, но кожа бледная, серого цвета. Цвета камня. Каменная рука. Каменное сердце. Этот человек - в котором так мало человеческого – мог бы быть палачом в Венеции, пиратом в Северном море, спекулянтом на Балтике, убийцей в Чикаго... Кто мог бы извлечь правду из головы этого галерного раба?"

Поклонников Жана Рэя заинтересует то, как он писал. Нижеследующее признание я взял из его письма, которое он написал мне в октябре 1963 года. "Когда я пишу, я не знаю, к чему я приду. Если я оступился в начале, чаще всего я бросаю работу и возвращаюсь к ней только много времени спустя. Однажды закончив труд, я больше не интересуюсь им и даже забываю о нем. Перед тем как сесть писать, но не в намерении написать (парадокс), я не думаю, не размышляю, я тщательно очищаю себе мозг, как индийский йог! Впрочем, я и думаю очень мало, читаю очень мало и не люблю присутствия около себя никого, кроме моих собак..."

ОТ ВОЛШЕБСТВА ГЕЛЬДЕРОДА К ФАНТАСТИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТИ ФРАНЦА ЭЛЛЕНСА

   Говоря о фантастическом, нельзя не остановиться на творчестве Мишеля де Гельдерода, одного из известных новаторов современной драматургии. Писатель увлекающий, он прекрасно владеет языком и интригой. Но его имя окружено нарочито созданной легендой. Человек мрачный и с фантазиями, он жил в окружении масок, кукол, пропыленных фраков, в обстановке театрального хлама.

"Волшебство и другие сказки в сумерках"—сборник, насыщенный странной атмосферой, болезненной и липкой, которая так удалась автору "Празднества ада". В него включен отравляющий наше воображение рассказ "Больной сад", который я впервые прочел в 1943 году под названием "Отель Рюеска" и о котором я храню очень живое воспоминание, быть может оттого, что я испытываю почти болезненное отвращение к кошкам. История о ребенке-калеке и ужасной кошке, где в конце концов все объяснится и разум восторжествует над тайной, но где все пропитано болезнетворной атмосферой гниения и смерти.

В "Больном саду" можно увидеть секреты мастерства писателя. Впрочем, нигде более он не сумел так раскрыться, как в этом произведении. Мы видим его то совестливым, страдающим от детских страхов, вспоминающим, как наваждение, уроки священника, боящимся греха, возносящим горячие молитвы; то садистом, который в этом не признается, но видит в чужих глазах нездоровый огонек, признак желания приносить зло; то нежным, любящим детей и животных, особенно несчастных ("носящих на себе знак кончины"), вид которых заставляет его страдать; то хозяином собственных идей, не прощающим себе небрежность заблуждений. Равно как мы видим его стиль, его каллиграфический почерк и высокое чувство такта.

***

Несмотря на хронологические рамки настоящей работы, в ней нельзя не сказать о Франце Элленсе, который тонко передавал "фантастическую реальность" и чье многообразное творчество, в том числе поэзия, во всех смыслах благородно. Отличаясь сдержанностью и чувством меры, оно представляет нам автора как человека наблюдательного, любопытного, размышляющего и мудрого.

Самый ранний фантастический сборник писателя "Злые травы" включает пятнадцать новелл, рассказывающих о вещах простых, обыденных и правдивых. Но в каждой из них находишь ту долю неожиданного, неподозреваемого. которая нарушает наше спокойствие. Внезапно мы оказываемся на грани мечты, в странном мире, где утрачивается критический подход к вещам.

Франц Элленс, сам того не подозревая, сделал удивительные художественные открытия. Например, в истории о плантаторе на Суматре ("Двойник") герой видит, как материализуется его собственное отражение, видит своего двойника, но этот двойник - женщина, которая занимает место рядом с ним. Очень скоро эта дородная самка соблазнит его, и от их союза родится ребенок. Образовавшаяся эфемерная троица смущает наше воображение и приводит нас в замешательство.

А вот сюжет другой истории - "Золотой скелет". Один ученый, изучающий голотурии, открывает, что эти поглотители песка, выталкивающие из себя непереваренную известь в виде беловатых колбасок, накапливают в себе частицы золота. Продолжая работать с ними, он видит, как вдруг становятся золотыми его ногти, затем волосы, роговица глаз, кости, а потом и весь скелет. Сколько страданий ему пришлось перенести!

Как эпилог этой книги и в то же время как своеобразное выражение последнего желания писателя звучит пение усопших и звенящих трав, звучит голос богатого мертвеца из могилы, придавленной бронзой и мрамором: "О, если бы мы могли знать, что ждет нас в могиле. Я замурован по своей собственной вине. Кто освободит меня из этого каменного мешка, кто освободит меня от железного корсета, сжимающего мне бока? Кто откроет мне дверь к свободной земле, простирающейся вокруг моей тюрьмы? Когда-то я спал в шерстяном саване, могильный холм был для меня моей повивальной бабкой и моей матерью - ведь это правда, что смерть воскрешает человека. Теперь, увы, я вечно буду в мраморе. Для меня нет воскресения".

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Отдав дань уважения трем крупным писателям, ушедшим из жизни, которые создали нечто свое в жанре фантастического, обратимся теперь к тем, кого этот жанр привлекает сегодня, к ныне здравствующим авторам, не делая различий между ними по принципу возраста, пола или известности. Тот порядок, в котором я о них рассказываю или обращаюсь к ним, не означает особого предпочтения или выделения заслуг одного перед другими.

Марсель Тири - прозаик, он не специализировалсяв жанре фантастики. Это – изысканный и красноречивый писатель, влюбленный в музыку слов, произведения которого читателю даются нелегко. Течение его мысли - медленное, он стремится не столько изумить, сколько убедить. Анализируя, он старается не упустить ни малейшего оттенка мысли, ни малейшей детали, и местами кажется, что он утрачивает нить повествования. Но этого не происходит. Он проводит читателя через лабиринт самых неожиданных отступлений. Истории про военных сплетаются у него с галантными приключениями, но вот рассказчик приходит к главному в повествовании с улыбкой, скрытой в уголках рта, как будто его самого сопровождает дьявол.

В романе "Провал во времени" он выстраивает головокружительную историю со множеством отступлений и внезапных остановок фабулы повествования. В битве при Ватерлоо у него выигрывают французы. Одному физику, решившему исправить ошибки своего предка, английского офицера, ответственного за разгром армии Веллингтона, удается изменить Историю для того, чтобы привести ее в соответствие с преподаваемым курсом этой науки.

Роман представляет собой своего рода путешествие в параллельно существующие миры. Сопряжение этих миров с реальной жизнью призвано подчеркнуть хрупкость нашего уверенного существования.

В "Новеллах о великом возможном" Марсель Тири делает попытку создания научно-фантастического рассказа ("Кончерто для Анн Кёр"), пишет "ретроспективу" ("Пьеса в пьесе"). Но значительная часть книги, озаглавленная "Расстояния", казалась мне по мере того, как я в неё вчитывался, просто очень красивой и живой.

Один человек узнает, что его дочь, уехавшая в Америку в свадебное путешествие, откуда она шлет ему ежедневно открытки, умерла от несчастного случая. Сообщение о смерти прозвучало по телефону, а открытки, написанные до рокового дня, продолжают поступать по почте. Волнующее и щемящее продолжение жизни. Читатель разочарован, когда логика вступает в свои права и почтальон приходит с пустыми руками.

Читая, я надеялся на вмешательство чуда, которое бы позволило отцу (он так хотел быть обманутым!) еще долго получать эти банальные успокоительные открытки.

У Марселя Тири заметно стремление создать провал во времени, разрушить его течение. Обращаясь к нему. Марсель Лобе сказал: "„Одновременность и другие случаи" демонстрируют нам интересную форму симультанности, которую вы в ваших комментариях называете "симулизмом". Симультанная, параллельная жизнь в прошлом и настоящем, воспоминания о будущем и сплавленные вместе эротика и эрудиция - больше, чем игра, это безуспешная попытка жить". Та же идея позволила ему определить поэзию как "средство изменения длительности эмоций".

О, это бегущее время, которое мы тысячью способов хотим остановить...

Жерар Прево делает это, обращаясь к воспоминаниям и любви, он рассказывает о людях севера, страдающих с детства таинственным недугом, который можно сравнить с чувствами подростка, догадывающегося о том, что существует любовь и что она несет с собой наслаждение, но еще слишком молодого, чтобы признаться той, которую любит. "Увы, он был еще совсем ребенком..."

Последняя фраза взята из чудесной истории про молодую девушку, воскресшую однажды вечером. Она в облике привидения, бесшумного и нежного, пришла из прошлого в дом того, кого любила тридцать лет назад. Тогда это был маленький мальчик. Да, она любила его и к нему возвращалась сквозь туман небытия. Сейчас это был мужчина, он смотрел на неё, не различая её в полутьме… "Любовь Перголезе" - красивая и волнующая история, где привидение оставит след в виде свежей кляксы на столе. Воскресшая девушка долго за ним работала...

Большое место в творчестве Жерара Прево отведено музыке. В одной из его историй речь идет об автоматическом гитаристе барона Кампелана, уступленном им Мельзелю. изобретателю метронома, в другой ("Запрещенный вальс") - о том вальсе Шопена, который Ганс Гельмут (ученик и возлюбленный его красивой кузины) никогда не услышит полностью. "В его памяти увядал хрустальный звук опуса 64, № 1". О музыке иногда речь идет как бы вскользь в отдельных замечаниях, хотя звучит это очень выразительно: "Я знал многих женщин в моей жизни и, наверное, узнаю еще не одну, но Паола останется для меня неповторимой. Подобное чувство испытывал бы музыкант, изучающий историю музыки и вдруг открывший для себя Моцарта" ("Очистительный огонь").

Вот другое замечание, особенно волнующее: "Кто этот мрачный демон, заставивший Моцарта согласиться принять заказ на сочинение "Реквиема". ставшего его собственным похоронным гимном? Почему Малер, такой счастливый на берегах Worthersee (1), вдруг написал Kindertotenlieder (2), ставшую прелюдией его личной трагедии? Ответ нужно искать в ночи". ("Странное исчезновение".) И еще одно: "... я слушал весь вечер и, наверное, всю ночь "Waldesgesprach" из "Liederkreise"1* Шумана, в которой он рассказывает о том, как один рыцарь, войдя в лес, встретил там навечно зачаровавшую его колдунью..." ("Весточка с Рейна").

Жерар Прево продолжает нас гипнотизировать, как бы предлагая нам заглянуть в невидимое зеркало. Напрасно мы будем отводить глаза - со всей настойчивостью мы слышим один и тот же странный вопрос: "Кто загоняет в наши души свору волков? Кто на пороге детства назначает нам свидание с тьмой?"

1 Worthersee (нем.) - Вортерзее, название озера.

   2 Kindertotenlieder (нем.) - Песни об умерших детях.

i Waldesgesprach (нем.) - Лесной разговор. * Liederkreise (нем.) - Круг песен.

ЗЛО, БУРЛЕСК, СМЯТЕНИЕ

Я многое мог бы сказать о творчестве Мари-Терез Бодар, с которым я познакомился совсем недавно, но которое мне показалось какими-то своими чертами очень близким. В ее книге "Другой", одновременно внушающей страх и наслаждение, Мари-Терез Бодар ведет повествование настолько же осторожно, насколько неосмотрительно. Ее фантастическое несет в себе тайну и подозрение. Присутствие "Другого", как злой дух, нагнетает атмосферу тайны и угрозы (а может быть, "Другой" не виноват, тайна возникла до него?), в которых чувствуется влечение к утонченно выраженной эротике. Последняя всегда присутствует у Мари-Терез Бодар, хотя не всегда прямо обозначена.

Писательница знает нечистые мысли своего героя, но дает почувствовать их читателю не сразу, а постепенно. Вот он в шесть лет наблюдает за обнаженной матерью и видит ее "коричневые соски с красивыми голубоватыми кругами вокруг"; позже он утопит своего брата и вовлечет нас в беспокойную атмосферу, где ужас перед потусторонним смешивается с почти физическим наслаждением.

Мари-Терез Бодар принизила образ дьявола, этого персонифицированного зла, недоступного человеческому восприятию. Современный человек уже не верит в такое изображение демона. Он носит демона в себе. Однако в этом романе его показывают нам коварным, или торжествующим, и даже обожаемым. Под видом "черного, вычищенного до блеска телёнка" он сидит на возвышении, украшенном свечами и листвой... "Один его служитель, одетый в рясу из мешковины, исполняет экстатический танец. Женщины расстегивают свои платья, одна девица похотливо прижимается к животному". Дьявол в образе теленка постоянно присутствует в книге, а его поклонники постоянно ощущают его чары.

В романе "Движимое имущество" встречаются волнующие и жестокие страницы, отражающие любовь писательницы к отжившим свой срок необычным вещам и какую-то необъяснимую потребностьнаслаждаться страданием.

Запомним предложенный ею рецепт приворотного зелья: "настойка из чебреца и перечной мяты, смешанная с амброй". Оно эффективнее толченой далматской ромашки, растворенной в старом, добром вине (рецепт Овидия).

Редко мне приходилось видеть в книгах смешение чувственного и сверхъестественного, преподнесенное с таким внутренним тактом, так ловко и так искусно. Я этим наслаждался.

Жак Стернберг сделал себе имя в литературных кругах, объединившихся вокруг журнала "Планет". Этот писатель бывает то несдержанным, то лаконичным, ведя диалог с самим собой, он умеет и поражать, как лазерный луч. "Подлинный миф для меня – это прежде всего ужас, а не научная фантастика или фантастическое..." Кошмар - это повседневность. "Метро – работа - сон". Чтобы этого избежать, люди мечтают о четвертом измерении. Стернберг любит черный юмор и американский бурлеск. Обороты его мысли иногда обескураживают. Он напоминает чем-то карикатуристов, работающих в "стиле США", например Дональда Сирла (вспомните его старую даму, задыхающуюся в чудовищно обтягивающем ее старом трико). Его многочисленные романы и сборники рассказов можно свести к трем типам воображения: первый назовем геометрией неопределенного (научная фантастика в чистом виде); второй - геометрией невозможного (бессмыслица с ее удивительным комизмом - "Щука" - или с ее галлюцинирующей жестокостью - "Поезд"); третий - геометрией любви (обобщенное изображение невозможных чувств и их мистической связи со смертью).

Фантастическое, подкрепленное двусмысленностью, можно найти уАнн Рихтер в ее замечательном сборнике новелл, носящем название одной из них "Квартиросъемщики". Старик, живущий в большом мрачном доме, видит однажды жильцов, которых он прежде не знал. Они живут на верхних этажах. Встречая их на лестнице, он обменивается с ними несколькими словами, но, когда он поднимается наверх, чтобы их навестить, он находит только пустые комнаты... Это были разные люди: бесконечно спорящая между собой чета, раздающая оплеухи детворе; одинокая пожилая дама, одетая в чёрное и фиолетовое: "она была ярко накрашена, курила короткие сигары, запах которых плыл по коридору, смешиваясь с запахом крепких духов. Иногда она принимала у себя молоденьких девушек, которые выходили от нее с оскорбленным видом, прижимаясь к стене"; бедный молодой человек с залысинами на лбу, играющий на разных инструментах, но предпочитающий скрипку...

Это соседство понемногу начинает раздражать и угнетать старика, а в один прекрасный день он понимает, что его с другими жильцами связывает "тесное и давнее знакомство", начавшееся еще задолго до того, как он поселился в этом доме. Он узнает этих людей... Они были частью егособственной жизни.

Однажды, когда он чувствует себя очень больным, его приглашают подняться этажом выше, и он поднимается. "Здесь собрались квартиросъемщики, их лица серьезны, никаких следов гнева в чертах..."

Произносится его имя. Жизнь оборвана...

"Внизу в комнате, на кровати лежало его одеревеневшее и остывшее тело".

В творчестве Анн Рихтер наше воображение могут поразить висцеральные описания и описание порока. Например, объятье брата и сестры, чьи сплетенные тела теряют человеческий облик и покрываются чешуей ("Великая жалость семьи Зэнтрам"), или приключения мальчика, вошедшего в гигантскую глотку одного китообразного животного. Он исследует в свое удовольствие это громадное, но нестрашное тело и покидает его (в самый драматический момент книги) с другого конца... "Я прямо направился к заднему проходу и, смеясь, выскочил в море" ("Чудовище").

ОЧАРОВАННАЯ ДЕРЕВНЯ

Фантастическое у Габриэля Дебландера навеяно деревенскими суевериями. Поля, леса, фермы с обветшалыми строениями, пастухи, служанки, пьяные хозяева и суровые хозяйки, запах гумна и хлева – весь этот мир, напоминающий полотна Брейгеля, с искажёнными гримасой лицами, с вывернутыми руками и ногами, лгунами или сумасшедшими, пугает мальчика, который растет в душной атмосфере притворства, где страсти сжигают души и тела, спрятанные под тяжелой одеждой сельских тружеников. Животные тоже составляют часть этого мира: сожжённый заживо ягнёнок, пони, которого нужно лечить от шанкра, птица, обращаясь к которой говорят "domine"... Мальчишки озабочены открытием любви. Они выслеживают свою учительницу: "Невнятное желание овладело нами. Короче: в тот момент мы мечтали увидеть её обнаженной возле кровати, которую она раскрывала бы одной рукой; или перед зеркалом, медленно припудривающей себе груди и живот..." Но все оказалось по-другому! "Приподнимая то здесь, то там одежду, она показала мне свое тело, свою плоть, которую она так тщательно скрывала, - кожа ее была такой же волосатой, как мое лицо..." Одно и то же проклятье поразило учительницу и ученика... ("Солнце кротов").

Околдованный мир открываем мы в "Возвращении охотников". Насекомое укусило ребенка. Личинка насекомого, попавшая в ранку, начинает расти и обезображивает лицо, нарыв лопается, и из него выходит новое насекомое величиной с кулак. А вот другая картинка: пламя, подобранное в щели света, с ним играют, держат его на ладошке, на локте, на плече, но однажды оно перестает быть ручным, начинает злиться, кусаться, жечь, обращая вас в пепел. И еше одна: дровосек рисует солнце на стене и подходит к нему как к костру, чтобы зажечь щепку...

Все это лихорадочно написанные картины деревенской жизни, отравленной проклятиями и невежеством.

Дебют Жана-Поля Рэмдонка в мире фантастики был замечательным. Он стал первым лауреатом премии Жана Рэя. Его роман "Хан" - произведение стилистически разношерстное, в нем много отступлений, сбивающих читателя с толку, но язык продуман и полон интересных находок Описание ужасов по впечатлению не имеет себе подобных. Отрубленная голова прыгает со ступеньки на ступеньку "со звуком льющегося сока. Глаза вот-вот выскочат из орбит, язык болтается, и длинный пищевод тащится, как грубая веревка от странного шарика..." В другом месте мы видим человека, который только что вырвался из стены, где был замурован. Это было страшное возвращение. "Из правой щиколотки торчал обрубок кости; на левом запястье, схваченном цементом, сохранились оголённые нервы, заканчивающиеся спиралью, и часть кожи, которая была содрана до самого плеча..." В этих описаниях мы ощущаем тот же физический ужас, который хотят внушить нам некоторые американские авторы "Черной серии". Хан - любопытный персонаж, он и опасен, и совершает благодеяния, но мы так и не узнаем, реальное он существо или привидение. А может быть, он только материализованное воображение рассказчика, "его двойник и его мститель, черная сторона его надежд и проклятая часть его души", как о нем высказался Леон Тооренс в предисловии к этому роману, "сбивающему нас с толку, обернутому, как войлоком, смертельной тишиной, приоткрытой сверху..."

В 1973 году ту же премию получил Даниэль Малинюс за книгу "Миртис и другие страшные и ночные истории", в которой он проявил себя как умелый рассказчик, предпочитающий жестокие ситуации и двойственность героев. Его как будто сжигает "плотское вожделение", и его персонажи, чувствуя себя неудовлетворенными,дают волю своим фантазиям. Он показывает в своих книгах разрушающее действие навязчивых идей, что свидетельствует о фрейдистском направлении его собственной мысли. Виновность, неудовлетворенность, подозрительный садизм, назойливый страх и прозорливость. "Бойтесь черного принца небытия", - говорит Малинюс...

Он показывает нам место, в существование которого верят, не думая о нем, - ад. "Это дом без окон и стен на несуществующей улице в центре гипотетического города, о котором рассказывают легенды" ("Самый невыносимый").

Альбер Эгпарс в некоторых своих новеллах тоже обращался к странному и необычайному. Умно и сдержанно, прекрасным языком рассказал он несколько волнующих историй.

"Дни, проведенные вместе" - одна из самых чудесных историй, которые мне довелось узнать. Среди снимков, полученных неким Роландом после проявления, есть один, который он никак не узнает. Маленькая южная площадь, патрицианский дом, в окне которого - хрупкий женский силуэт. Изучая этот силуэт с помощью лупы, он видит, "как неповторимо замедленно" поворачивается к нему лицо. Заинтригованный, любопытный, буквально сгорая от нетерпения, он бросается на поиски незнакомой местности и девушки, которая, как ему показалось, звала его. Он найдет ее после долгих скитаний, но ему едва удастся избежать казни - забрасывания камнями. Разъяренные деревенские жители стерегут безумную инфанту...

Это восхитительный рассказ о безуспешных поисках и о тайне одержимости, который вас долго будет преследовать.

НОВЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

Сборники "удивительных" и "более или менее необычных" историй Робера Сима "Порог сознания" и "Человек с Ягуаром" открывают нам писателя, одновременно изобретательного и осторожного. Где-то он похож на Конан Дойла, где-то можно встретить фантастический юмор в манере Саки. а такжеужеустаревшую благопристойность повествования, напоминающую Вилье де Лиль-Адана. Робер Сим - научный работник. В один прекрасный день он отошел от уверенности цифр и убеждений реальной жизни, услышав тихий голос из "соседнего мира" и поневоле приблизился к нему, встав на перекрестке мечты и воображения, с удивлением открыв за чертой научных утверждений таинственные просторы чудесного.

Он оказался ловким и красноречивым рассказчиком, стремящимся к логичному изложению. Снисходительный и доброжелательный моралист, он забавно повествует о капризной игре случая.

"Сегодня мы больше не занимаемся истолкованием снов фараона, - пишет Робер Сим,-но мы знаем, что существуют сверхъестественные явления, подчиняющиеся все больше и больше науке Фрейда и нейроэлектрикам. Где тогда проходит граница сна? Где проходит граница нашего разума?"

Стоит вспомнить книгу Бернара Манье "История про потустороннее и про нигде", стиль которой - сдержанный, иногда холодный - напоминает Мопассана и о которой Жан Рэй писал в предисловии: "В ней есть порочность, но так как она льстит нашим темным наклонностям, она вызывает у нас интерес". Среди историй, посвященных "Дьяволу", есть одна под названием "Филодендрон", в которой мы видим человека, ответившего на любовь растения и женившегося на нем ("...он вынул медное позолоченное кольцо и надел его на молоденький росток, тянувшийся к потолку. Другое кольцо он надел на свой палец"). Но жадность его вегетативной супруги стоила ему жизни...

Смерть часто встречается на страницах Бернара Манье. Вот что он говорит по этому поводу в своем предисловии:

"Я никогда не боялся Смерти. Она одна превосходно заканчивает работу, начатую жизнью, а я ценю всякую законченность. Она здесь, со мной, вечером, рядом. Она успокаивающая спутница..." Смерть вдохновила Бернара Манье на создание незабываемых страниц.

Даниэль Ван Дамм - гуманист, поэт и литературный критик. Его имя связано с кампанией по спасению монастыря в Андерлехте и дома, который стал музеем Эразма. Он является автором многочисленных смешных сказок, некоторые из которых могут рассматриваться как фантастические. В сборнике "Литературный обжора" виден юмористический склад его ума. В него входят такие рассказы, как "Библиоед", "Интервью кабана" и "Избранные тонкости", где речь идёт о поэте и баронессе, превратившихся в растения и встретившихся на берегу реки. "Руками, отяжелевшими от зелени, очень напоминающими ветви пальм, я обвил ее узловатый ствол. Она, слегка поскрипывая, уступила наконец моим настояниям…"

Совсем недавно в литературу пришел Раймон Тессье. Его "Ночь Юрлелюн" - произведение композиционно слабое, но драматически впечатляющее. Мы встречаем у него злодея-зимородка; летучих мышей, наполняющих пещеру ужасным, бесшумным трепетом крыльев (ультразвуки неразличимы, но смертельны; монахинь, казнённых в Фурне в присутствии надменной, с оливковым цветом лица инфанты Изабеллы (раскаленный добела металл пронзает череп и погружается в мозг...); видим покинутый, медленно разрушающийся театр, в котором живут только крысы…

Нельзя не вспомнить здесь и Лилиан Девис, чья "Кастрюля для сказок" объединяет короткие, очень живые и забавные новеллы, в которых много прямой речи. Выдумки писательницы хитроумны, но жестоки. У нее можно встретить барабаны, сделанные из человеческой кожи, индианку, которую щекочут каким-то искусным способом, заставляя безудержно смеяться...

И наконец, представим Жюльена Севери, известного психиатра, опубликовавшего "Фантастические истории" с предисловием Жана Рэя.

Его герои не больные, но, как говорит автор "Сказок виски": "они действуют на краю пропасти, которая, быть может, принадлежит геенне огненной". Язык его четок, фантазия всегданеожиданна. Одна из сказок называется "Необычайные приключения судьи Барнабе". Судья накануне пенсии решил омолодиться, снова стать мальчиком, но в конце сказки мы видим на полу "желеобразное пятно, подсыхающее в лучах заходящего солнца".

Есть и другие писатели, которые уже напечатали что-то в жанре фантастики или вот-вот собираются напечатать. Например, Жак Бельман, интересный поэт, автор "Столиц, пронзенных молнией" и "Молчания Александрии" - уверенный мастер новеллы, прекраснодушный мечтатель, пессимист, циник и ворчун. Но его следует рассматривать как одну из надежд нашей фантастической литературы. Могу назвать также имена Мишеля Грейна, Тины Соль, Колетт Дрион, Пьера-Жана Буланжье и Вальтера Симонса, врача, интересующегося демонологией, чьи разрозненно опубликованные сказки стоит объединить в отдельный том.

Добавим также имена писателей, пишущих по-голландски - Вальтера Беккера и Роже д'Экстейла. Произведения последнего в переводе на французский не передают его мощной и оригинальной экспрессии.

***

Я не высказался здесь по поводу художественных достоинств упомянутых произведений, а также ничего не сказал о значении перечисленных авторов, считая эту статью более информационной, чем критической. В искусстве нет абсолютных канонов, и можно бесконечно долго разглагольствовать по поводу литературы, предназначенной горстке посвященных, и литературы для широкого читателя. Я ограничился в данном случае демонстрацией не таланта авторов, а эффективности созданного ими "фантастического". Некоторые истории, восхитительно написанные с точки зрения традиционной литературы, тронули меня меньше, чем другие, стилистически небрежно и грубо оформленные. Но, признаюсь, я плохой судья моим коллегам по дьяволиаде.

Когда я готовил эту статью, я часто думал об одном высказывании, перед которым все мы должны склонить головы, отказавшись вникать в него и комментировать: "Кто он, тот, который очерняет мои намерения речами, не подкрепленными знанием?"

Мы должны быть доверчивыми и внимательными. Потому что, как сказал Жан Рэй: "Все кончается правдой".

Пер. с франц.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)