ССК 2018
Милые пустячки

Милые пустячки

Томас ОУЭН

МИЛЫЕ ПУСТЯЧКИ

Я с детства любил фиалки и музыку.

ВЛАДИМИР НАБОКОВ

   Р. нельзя было назвать старой дамой. Еще очень красивая, она сохранила странный осенний шарм, субтильную, деликатную душу. Веселая, тактичная, образованная, она хорошо владела искусством намеков и недомолвок.

   Высокая и хрупкая, мадам Р. всегда одевалась в чернoe с тем отсутствием изощренности, которое, по сути, и есть сама изощренность. Ее улыбка искрилась дружелюбием, ее карие глаза смеялись, ее узкие в кисти, тщательно ухоженные руки, казалось, матово просвечивали.

   После нескольких минут беседы ее возраст забывался. Это было тем более легко, что никто его толком и не знал. Правда, когда она предавалась воспоминаниям, то часто называла имена людей, о которых уже многo лет никто ничего не слыхал. Она занимала очаровательную квартиру. Окна выходили в маленький сад, откуда поднимался запах листвы и свежей земли. Ах, эта квартира! Я бы охотно провел там всю жизнь. Меблированная изысканно, с таким редким, сугубо личным вкусом! Страусовые перья, раковины, узлом переплетенные хрустальные нити, крохотные кувшинчики из опала, испанские зеркала, валансьенские кружева. И ни малейших следов пыли, никакого намека на иную эпоху. Эти вещицы, разбросанные наугад, при внимательном рассмотрении создавали впечатление неведомой симметрии, они притягивали и отпугивали атмосферой холодной интимности, некоторой извращенностью продуманного каприза.

   Мадам Р. нежно любила эфемерное, легкомысленное, многоликое... Я часто посещал ее дом, хотя вообще там редко принимали. Я, скорее, играл роль осведомленного и балованного племянника. Мадам Р. по-своему ценила эти визиты. Она с удовольствием слушала разные разности из светской хроники. Ее всегда необычайно развлекали пикантные сплетни и нескромные анекдоты. В таких случаях она пленительно улыбалась и говорила:

   - Изволь рассказать еще какой-нибудь милый пустячок.

   Не участвуя более в интриге, она любила ее аромат.

   - Ты, знаешь ли, ужасно испорчен, - добавляла она, кокетливо склоняя голову и поглядывая на меня искоса. - Но за это я тебя и люблю.

   Но вряд ли она меня любила. Она любила свою манеру вести беседу.

   Ее одиночество скрашивала молодая родственница - бедная, разумеется, скромная, преданная, известная привлекательность коей отнюдь не повышала ее значения в доме. Женщины такого рода, не радуясь непривычному комфорту, живут грустно и незаметно.

   Эту молодую спокойную блондинку звали мадемуазель Онорина. Я видел ее редко. Когда я приходил, мадам Р. умела удалить ее тактично и необидно.

   У меня хватило ума не обращать на нее особого внимания, поскольку я знал по опыту, что ухаживание за женщинами малоимущими не приносит ничего, кроме огорчений и забот.

   Мадемуазель Онорина со своей стороны меня также старалась не замечать. Более того, по отношению ко мне чувствовалось намеренное, даже враждебное безразличие, словно патронесса с чисто женским коварством ловко настраивала ее против меня.

  

***

   Однажды мадам Р. тяжело заболела.

   Это продолжалось много недель. В первые дни я регулярно справлялся о ее здоровье. Состояние было тяжелым, меня просили не настаивать на встрече, говорили, что таково ее желание, что она позовет меня, как только поправится. Судя по всему, мадемуазель Онорина взяла бразды правления и решила держать меня на дистанции. Я не настаивал. К чему? Мадам Р. пожелала меня видеть только после полного выздоровления.

   - Простительное кокетство, - сказала она, смеясь, по телефону. - В моем возрасте не следует показываться больной. Но сейчас ты можешь зайти. Я, правда, потеряла много сил - едва хожу, представь себе, - но моральный облик великолепен, и лицо тоже более или менее...

   Я пришел этим же вечером, но атмосфера встречи явно переменилась. Впервые присутствовала мадемуазель Онорина. Я почувствовал что-то новое в их отношениях. Мне предстояло играть новую роль, но какую?

   Мадам Р. приняла меня несколько театрально. Усадила близ большого кресла, в котором держалась очень прямо. Она мало изменилась - только в глазах блестел какой-то необычный огонек. Она была весела, но ее оживление приобрело лихорадочный колорит.

   Мадемуазель Онорина вошла без приглашения почти тотчас и, натянуто улыбаясь, осталась стоять у кресла своей благодетельницы, которая нежно и поощрительно похлопала ее по руке.

   - Ты заметил, - обратилась она ко мне, девочка похорошела? Она сегодня просто красавица.

   Действительно, мадемуазель Онорина показалась мне почти красивой. Под моим удивленным взглядом она смущенно опустила ресницы, потом резком посмотрела мне прямо в глаза. Ее лицо выражало и удовлетворение, и вызов.

   Мадам Р. не обратила на это внимания и принялась излагать историю своей болезни с очаровательной небрежностью. Она умела стареть достойно, без ропота и самоистязания. Я поведал ей все последние новости, но хотя старался рассказывать остроумно и занимательно, беседа явно не клеилась. В голове царил сумбур, слова приходили не сразу. Мадам Р. иногда вдруг подолгу замолкала, впадала в задумчивость - казалось, ее занимало совершенно иное. Она неожиданно вздрагивала от нервного, сухого, непривычного смеха, потом похлопывала то по руке мадемуазель Онорины, то по моему колену. Казалось, она хотела выразить нечто важное, какую-то мысль, давно ее преследующую.

   Она попросила свою компаньонку принести нам чаю и, пользуясь ее отсутствием, нагнулась ко мне:

   - Ты заметил? Она начала краситься.

   При этих словах ее щеки порозовели.

   Ее охватило странное возбуждение, с которым она не могла совладать. Она помолчала, потом добавила:

   - У ней соблазнительное тело.

   Эта фраза меня поразила. Мадам Р. никогда не выражалась подобным образом. Я принужденно засмеялся и даже постарался изобразить на лице эротическую гримасу, которую она сочла забавной.

   - Боже, какой ты страстный мужчина. Настоящий демон.

   Но я не чувствовал в себе ничего демонического. Мне было ужасно неловко. Возвращение мадемуазель Онорины с подносом и чашечками оборвало наш разговор и рассеяло мимолетный диссонанс. Я все же украдкой к ней пригляделся. И вправду соблазнительна. Я заметил это в первый раз.

***

   Через несколько дней мадам Р. устроила мне еще более странный прием. Она возлежала на кушетке. Рядом, на полу, были раскиданы подушки. И на подушках-мадемуазель Онорина в голубом шелковом веньюаре. Она сидела обхватив ноги и уткнув в колени подбородок. Эта свободная поза и распущенные волосы делали ее гораздо моложе и привлекательней. Она непринужденно улыбалась, и мадам Р. тоже улыбалась. Я улыбнулся в свою очередь и помолчал, чтобы не нарушить очарования этой неожиданной сцены.

   Мадам Р. заговорила о любви. Я слушал и выжидал, равно как и мадемуазель Онорина. Мы обменялись с ней взглядами, скорее недоуменными, чем понимающими. Мадам Р. это заметила и рассмеялась удовлетворенно, даже торжествующе:

   - Вы, вероятно, считаете меня старой дурой. Напрасно. Поверьте моему долгому опыту: вы потом будете горько сожалеть о часах, потерянных для любви и наслаждения. О, не будем различать. Все это взаимосвязано гораздо теснее, нежели вы думаете. Самая чистая любовь всегда немного тревожит плоть, а глаза и губы в конце концов пробуждают внимание сердца...

   Она ласково погладила волосы мадемуазель Онорины и слегка потрепала меня по щеке.

   - До любых цветов и плодов можно дотянуться при желании, - продолжала она. - На закате дней будет грустно вспоминать о жестах, на которые решался кто угодно, только не вы.

   Она посмотрела на мадемуазель Онорину, словно приглашая дальше играть заранее оговоренную роль, и та наклонилась чуть-чуть вперед, наполовину обнажив свою грудь.

   Молчание. Тревожное молчание. Между нами тремя родилась жестокая неопределенность, соединившая нас каким-то беспокойным предчувствием. Что это за спектакль? Что должно произойти? И почему вдруг забилось сердце? Глупо. Откуда-то издалека донесся голос мадам Р.:

   - А из вас получается милая пара. Поднимитесь, я хочу получше рассмотреть.

   Дрожащие пальцы коснулись моей руки. Мы с мадемуазель Онориной покорно встали.

   - Да подойди к ней ближе. Так. Ты выше ее на голову. Она легкая, просто воздушная. Я уверена, ты поднимешь ее на руки и даже не заметишь.

   Честно говоря, смысл этой игры от меня ускользал. Я машинально взял на руки мадемуазель Онорину. Действительно, легкая, как маленькая девочка. Она не противилась, ее тело трепетало под шелком живой теплотой. Я тут же поставил ее на пол. Все это было искусительно, беспокойно, сладострастно...

   - Вы наивны, как дети, - в голосе мадам Р. прошла хриплая нота. - Вас, пожалуй, опасно оставлять одних.

   Мы уселись сконфуженные, не глядя друг на друга. Мадам Р. долго смотрела в открытое окно, потом сказала:

   - Видишь ли, малышка, это все ерунда. Главное - это... это... - И вдруг закричала: - Да обними же ее, недотепа!

   Я подошел к нежданно податливой компаньонке, обнял ее плечи, прижался к ее спине. Полагаю, мы оба закрыли глаза. Мое сердце стучало быстро, и другое, под левой рукой, билось испуганной птицей.

   Это продолжалось, пока мадам Р. не заговорила вновь. Не могу передать ее слова точно, поскольку смысл таял и пропадал в климате этого момента.

   Вспоминаю ее нервную тонкую руку на моем пледе, ее лицо, медленно приближающееся к моему. Ее губы страдальчески сжимались и разжимались, открывая зубы, еще ровные и красивые. В ее глазах, в ее чудесных карих глазах мерцала мучительная боль. Наконец она опустила голову:

   - Оставьте меня, дети...

   Нам стало неловко и неуютно. Я тут же попрощался. В коридоре дружески протянул руку мадемуазель Онорине. Она подчеркнуто не заметила ее и спросила:

   - Вы что-нибудь понимаете? Чего она добивается, хотела бы я знать.

   - Каприз старой дамы, вероятно.

   - Мне это совсем ни к чему. И после того, как она меня уверяла...

   Она умолкла. Досада, раздражение, усталость отразились на ее лице.

   На пороге меня догнал оживленный голос мадам Р.:

   - Ты придешь в понедельник, как договорились? Мы продолжим нашу беседу...

***

   Нет, мы ее не продолжили. Через два дня рано утром я услышал по телефону холодные интонации мадемуазель Онорины:

   - Она умерла этой ночью…

   Я слушал и не верил. Я был потрясен, несмотря на понятную вероятность такого события. Когда я прибежал, мадемуазель Онорина встретила меня как драгоценного друга и сказала спокойно:

   - Все кончено. Она приняла слишком много снотворного. - Сказала без всякого комментария. Потом посмотрела мне прямо в глаза: - Вы, конечно, не могли не знать, что она злоупотребляла барбитуратами?

   - Возможно. Не знаю. Кажется, слышал, - бормотал я не очень вразумительно.

   Мы прошли в салон. Мадам Р., казалось, мирно спала на кушетке, где я видел ее в последний раз. Я опустился на колени и поцеловал ей руку.

   Мадемуазель Онорина подождала с минуту, потом сказала:

   - Я полагаю, надо позвать доктора.

   - Как! Разве вы еще не позвали?

   - Я решила дождаться вашего прихода.

   Она погладила бровь безымянным пальцем. Я смотрел на нее в полном недоумении. В мозгу крутились мысли самые невероятные.

   - Это настоящее освобождение, - прошептала она.

   Я боялся ее понимать.

   - Освобождение? Для кого?

   - Для нее, разумеется. Она так страдала!

   Боже, какое авторитетное, вызывающее спокойствие! И я целовал этот рот? Неужели эта женщина трогательно и самозабвенно покоилась в моих руках?

   - Она приняла большую дозу снотворного. Вы это знаете.

   Я подошел совсем близко и посмотрел ей в глаза. Резко схватил за плечи, встряхнул. Она откинула голову, опустила ресницы, уголки ее губ разошлись в какую-то неподвижную улыбку. Кончик языка зарозовел, потом исчез. Мне вдруг показалось, что она сейчас меня укусит...

   Слеза выкатилась и застыла на ее щеке.

   - Да, я знаю. Звоните доктору.

   Я тоже не смог удержаться от слез.

Пер. с франц. Е. В. Головина

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)