ГОЛЕМ
Kytice / Букет. Чехия, 2000 г.

Kytice / Букет. Чехия, 2000 г.

Режиссер: Ф.А. Брабец.

В ролях: Мартина Безоушкова, Сильви Краслова, Сара Воржишкова и др.

Помните ли вы ещё красивые и романтичные сказки, которыми одаряла детей соцлагеря чехословацкая студия «Баррандов»? Для тех, кто их не забыл, хотя давно уже вырос из «Трёх орешков для Золушки», чешские кинематографисты тряхнули стариной и создали такое зрелище, как «Букет». Сказочное. Красивое. Узнаваемо тронутое зАмковым и лесным богемско-моравским колоритом, но при этом не чуждое голливудским веяниям… Потому что фольклор здесь, как ни крути, далеко не детский. Начинается фильм с похорон – и разделяется на новеллы заставкой с горящими свечами. Вот подул ветерок, ещё одна свеча погасла, значит, отлетела ещё одна душа… Семь свеч – и семь страшных баллад. По какому принципу, кроме страшности, их отбирали, трудно сказать, уж очень непохожи сюжеты: здесь сосуществуют девушка, которая становится женой водяного – и невеста погибшего солдата; избранница короля, которую убивают мачеха и сестра – и юная преступница, казнённая за убийство своего незаконного ребёнка… В общем, единственное сходство заключается в том, что главные героини баллад – женщины; натягивая сову на глобус, можно даже предположить, что тема фильма – тяжкая женская доля в традиционном (читай: сказочном) мире, где просто шагу ступить нельзя, чтобы не вляпаться в какую-нибудь опасность: то водяной в озеро утащит, то полудница растопырит хищные руки, то жених обернётся кем-то или чем-то таким, что не обрадуешься…

Самая красивая кинобаллада – о жене водяного, которая, будучи отпущена погостить к матери на землю, не захотела возвращаться, и за это разгневанный муж убил их общее дитя. И синеватый тон, и загадочные виды подводного царства, и по-тарковски показанная вода, изливающаяся из всех щелей дома, заключающего в себе сжавшуюся беглянку – это можно рассматривать, в это можно вживаться. Самая нелепая – о мёртвом женихе (она же «Ленора», она же «Людмила», она же «Светлана»): если бы покойник только летал, хохотал и тряс белыми патлами, это ещё могло бы сойти за отсылку к «Зловещим мертвецам», но то, что при этом он ещё и разговаривает по-чешски – с точки зрения не адаптированного к другим славянским языкам русского зрителя, это выглядит люто смешно. Самая причудливая – о сиротке, которую злая мачеха и сводная сестрица убили, чтобы король взял в жёны эту самую сестрицу, а не её; помимо сугубо сказочного безумия (сходство сводных сестёр до близнецовой неразличимости, отрубание у трупа рук и ног, которые зачем-то берут с собой убийцы), настораживает моральный облик жениха-короля: его резкие смены настроения, вспышки истерического бешенства и хохот, напоминающий хохот покойного солдата из вышеописанной «Леноры», наводят на подозрение, что сиротке не так уж повезло. Самая знаменитая – расползшаяся по интернету в качестве отдельной короткометражки – про полудницу. Действительно ли страшная высоченная баба – Полудница, дух полуденного зноя и солнечного удара – забирает дитя, которое в сердцах посулила ей мать? Или в дом вошла всего лишь нищенка, чья единственная вина заключается в высоком росте и некрасивой внешности, а ребёнка задушила мать, уставшая от его воплей? История так странна, так зыбка, точно полуденное марево, висящее в воздухе жаркого летнего дня…

Короче, если вам не чужды красоты Чехии и славянская жуть, фильм, несомненно, стоит посмотреть. Хотя бы на этом ресурсе:

http://bestkino.su/2014/03/buket/

Правда, просмотр сулит одну трудность: фильм не дублирован. Но фольклорная основа и общность славянских языков делает содержание интуитивно понятным. Если всё же что-то непонятно, можно воспользоваться нижеприведённым текстом баллад, за который «Мальпертюи» благодарит Викторию Уразову.

Букет

Карел Ярбен

БУКЕТ{4}

Как мать скончалась и ее схоронили,

сироты детки остались;

каждое утро на ее могиле

встречи с ней дожидались.

И загрустила мать по своим детям;

душа ее возвратилась,

и на могиле мелколистым цветом

выросла, расстелилась.

Почуяли детки родимой дыханье,

запрыгали, заиграли;

утешное травки этой благоуханье

мятой-душицей назвали.

Родина-мать, о твоей дивной силе

повествуют наши преданья!

Собрал я их на древней могиле

кому в назиданье?

Свяжу я их единым букетом,

лентой обовью широкой,

пошлю их по белому свету

дорогой далекой.

Может быть, почуяв свежее дыханье,

дочь твоя найдется,

может сын твой, слыша то благоуханье,

сердцем встрепенется!

В О Д Я Н О Й[19]

I

Над затоном, на тополе

водяной шил-приштопывал

«Месяц, свет лей,

моя нить, шей.

Я сошью себе ботинки

И для суши и для тины:

Месяц, свет лей,

моя нить, шей.

С четверга да на пяток

сошью себе кожушок:

Месяц, свет лей,

моя нить, шей.

Кожух зелен, боты ярки,

завтра к свадьбе мне подарки:

Месяц, свет лей,

моя нить, шей».

II

Рано девица утром встала,

в узелок белье завязала:

«Пойду, матушка, на запруду,

я платки себе стирать буду».

«Не ходи, ты дочь, на запруду,

нынче сны мои были к худу!

Не ходи ты лучше к плотине,

оставайся-ка дома ныне.

Жемчуга я во сне сбирала,

в белый плат тебя обряжала,

пенной кипени был исподник,—

не ходи ты к воде сегодня.

Бело платье сулит несчастье,

жемчуга — беду в одночасье,

день негожий — пятница ныне,

Не ходи ты, дочка, к плотине».

Только дочери не сидится,

на запруду она стремится,

точно чьей-то рукой влекома

не желает остаться дома.

Намочила первый платочек,

подломился под ней мосточек.

Над девицею молодою

закрутило круги водою.

Захлестнулись над нею волны,

и простор затянулся водный;

а на тополе, на затоне

водяной заплескал в ладони.

III

Невеселый, неприютный

край подводный, зыбкий,

где меж стеблями кувшинок

лишь мелькают рыбки.

Здесь ни теплый луч не греет,

ветерок не веет,

словно в сердце безнадежном

сумрак холодеет.

Невеселый край подводный,

призрачные струи:

в полутьме и в полусвете

день за днем минует.

Водяного двор просторен,

в нем богатства вдосталь,

но туда лишь поневоле

заезжают гости.

Кто в хрустальные ворота

раз войдет единый,

никогда тому не встретить

больше взор родимый.

Водяной сидит в воротах,

сети починяет,

а жена его, молодка,

дитятко качает.

«Баю-баю, мой малютка,

сын мой бесталанный,[20]

ты смеешься беззаботно,

я ж — от горя вяну.

Ты за материнской лаской

тянешь ручки обе;

мне же лучше б оставаться

на земле во гробе.

Там у церкви за оградой,

под крестом дубовым,

я была бы по соседству

с материнским кровом.

Баю-баю, мой родимый,

водяной малютка!

Мать приводит мне на память

каждая минутка.

Как она меня мечтала

выдать замуж честно,

но безвестно я пропала,

сгинула, исчезла!

Вот и вышла дочка замуж,

без венчанья в храме:

были сваты—черны раки,

рыбы — шаферами!

Муж мой ходит — спаси боже!

мокрый и по суше,[21]

под водою прячет в крынки

человечьи души.{14}

Баю-баю, мой сыночек

зеленоволосый,

матери любви с тем мужем

знать не довелося.

Обманута, опутана

в коварные сети,

только мне и утешенья —

ты один на свете».

«Ты что поешь, жена моя?

Хуже нет напева!

Ты меня проклятой песней

доведешь до гнева.

Не пой этак, жена моя!

Кипит во мне ярость:

превращу тебя я в рыбу,

как с другими сталось!»

«Не спеши, супруг подводный,

расточать угрозы!

Не ругай ты загубленной,

растоптанной розы.

Ты сгубил меня в расцвете

молодости ранней:

ни с одним ты не считался

из моих желаний.

Я сто раз тебя молила,

ласково просила

отпустить хоть на часочек

к матушке родимой.

Я сто раз тебя просила, —

слез не стало литься, —

мне позволить в раз последний

с матерью проститься!

Я сто раз тебя молила,

павши на колени,

но в твоем обросшем сердце

нету сожаленья!

Не сердись и не ярись ты,

господин подводный,

или рассердись и сделай,

чем грозил сегодня.

Но угрозу ту свершая,

преврати — не в рыбу,

а, чтоб памяти лишилась, —

в каменную глыбу.

Преврати меня ты в скалы

подводные эти,

чтобы я не тосковала

о солнечом свете».

«Рад бы я, жена, послушать

жалобное слово,

только — пустишь рыбку в море, —

как поймаешь снова?

Из подводного тебя я

отпустил бы царства,

да боюсь уловок хитрых,

женского коварства!

Так и быть уж, отпущу

я тебя на сушу:

только будь и ты верна

и послушна мужу.

Никого не обнимай,

даже матки родной,[22]

а, как смеркнется, опять

будь в стране подводной.

От утрени до вечерни

срок тебе дается;

а для верности — дитя

здесь пусть остается».

IV

Как бы стать поре весенней

без солнышка яркого?

Что бы было за свиданье

без объятья жаркого?

И когда родной при встрече

вскинет руки дочь на плечи,

чье же сердце черствое

ласке не потворствует?

День-денской с родимой плачет

водяница рядышком:

«Ах мне больно расставанье,

страшен вечер, матушка!»

«Ты не бойся, дорогая,

отпугну того врага я,

и не дам ему в обиду

я родное чадушко!»

Свечерело. Муж зеленый

по двору слоняется;

в клеть с засовом мать и дочка

крепко запираются.

«Дорогое мое чадо,

ты не бойся злого гада:

над тобой его на суше

власть не простирается».

Лишь к вечерне отзвонили, —

грохот в дверь наружную:

«Эй, жена! Домой сбирайся

я еще не ужинал!»

«Уходи, злодей, с порога,

скатертью тебе дорога,

убирайся, душ губитель,

в свой затон запруженный!»

В полночь — снова грохот в двери,

снова им повелено:

«Эй, жена! Домой сбирайся!

Время стлать постелю мне».

«Прочь, нечистый, от порога,

скатертью тебе дорога:

привыкай, как раньше спал,

спать на тине-зелени!»

На рассвете — снова грохот,

уж заря поля росит:

«Эй, жена! Пора до дому:

малый плачет, груди просит!»

«Ах, родимая! Мне жутко,

там остался мой малютка,

жалко мне сыночка бросить!»

«Не ходи, моя родная!

Вражья речь изменчива:

ты печешься о дитяти —

о тебе не меньше я».

«Уходи, злодей несытый,

если плачет, — принеси ты,

положи дитя к порогу, —

поручи нам, женщинам».

Над затоном воет буря,

в буре крик вздымается:

детский плач, пронзивши душу,

сразу обрывается.

«Ах, родная! Страшно, жутко,

это плачет мой малютка,

это — мщенье водяного

надо мной сбывается!»

Что-то падает. Под дверью

струйка крови алая:

дверь в испуге открывая,

мать бледнеет старая!

Сердце ей сжимает ужас:

перед ней средь алых лужиц —

безголового ребенка

стынет тельце малое![23]

С В А Д Е Б Н Ы Е Р У Б А Ш К И{6}

Пробил одиннадцатый час,

а свет лампады все не гас,

и теплилась лампада

у бедного оклада[8].

На стенке низкой горницы

был образ богородицы,

с младенцем предреченным,

как розы цвет с бутоном.

Пред образом, что светится,

колени клонит девица:

вздыхает грудь встревоженно,

на персях[9] руки сложены;

из глаз слезинки катятся,

бегут на бело платьице;

одна еще не высохла,

глядишь — другая вытекла.

«О, боже! Где родитель мой?

Могильный холм порос травой!

О, господи! Где матушка?

В могиле рядом с батюшкой!

Сестрица года не жила,

а братца пуля подсекла».

«Любимый мой меня любил,

дороже жизни мне он был —

уехал на чужбину,

навек меня покинул».

Как в край далекий уезжал —

меня ласкал да утешал:

«Засей, любимая, ленок,

да помни каждый наш денек;

ты пряжу в первый год пряди,

а во второй холсты бели,

на третий год рубашки шей:

рубашек свадебных нашьешь,

венок из руты[10] нам совьешь».

Рубашки я готовые

в сундук сложила новые,

уже веночек мой завял,

а милый где-то запропал,

пропал он в стороне чужой,

как камень в глубине морской.

Давно и слух о нем заглох,

здоров ли, жив ли — знает бог!

«Мария непорочная,

будь мне защитой прочною:

верни с чужбины милого,

любимого, единого;

с чужбины милого верни —

а нет, так жизнь мою возьми;

с ним жизнь моя весенний цвет,

а без него не мил мне свет,

Мария милосердная,

утешь мне сердце бедное!»

Икона с места сдвинулась —

девица в страхе вскинулась:

лампады огонек мигнул,

погас и в мраке потонул.

То ветер ли по пламени,

зловещее ли знаменье!

Послышались шаги — и вдруг

в стекло оконца: стук, стук, стук!

«Ты спишь ли, милая, иль нет?

То я забрел к тебе на свет!

Что делаешь ты полночью?

Меня ты крепко помнишь ли?

С другим любви не водишь ли?»

«Ах, милый мой! Господь с тобой!

Все годы я томлюсь тоской,

с тобой все годы мысль моя,

сейчас молилась за тебя!»

«Молиться — зря! Вставай, пойдем,

пойдем со мной моим путем;

дорогой мне известною —

пришел я за невестою».

«О боже! Странен голос твой!

Куда ж итти ночной порой?

Бушует ветер, долог путь,

тебе не лучше ль отдохнуть?»

«Мне день, что ночь и ночь, как день,

при свете застит очи тень;

скорей чем крикнуть петухам

с тобой венчаться надо нам.

Не медли, встань, идем со мной,

ты нынче станешь мне женой».

Был час глухой, полночный час,

чуть месяца светился глаз,

в деревне спал и стар и мал,

лишь ветер глухо бушевал.

А он пред нею скок да скок,

она за ним, не чуя ног.

Собаки, взвыв, залаяли,

лишь этих двух почуяли:

и выли, выли без конца,

как будто чуя мертвеца.

«Полночный час уже пробил,

выходят тени из могил;

коль их заметишь пред собой —

не побоишься, светик мой?»

«Чего ж бояться? Ты — живой

и очи божьи надо мной.

Поведай лучше мне в ответ,

отец здоров ли твой, иль нет?

Скажи, твои отец и мать

готовы ль в дом меня принять?»

«Ты слишком много хочешь знать!

Спеши и — сможешь увидать.

Скорей, скорее, час не ждет,

а путь далекий нас ведет. —

Что ж правой держишь ты рукой?»

«Несу молитвенник святой».

«Оставь его! Молитвы те —

как тяжесть камня на хребте.

Забрось его! Ведь нам итти

без ноши легче на пути».

Он требник бросил под откос,

и стал их шаг по десять верст.

И путь пошел их по камням,

по диким скалам и лесам;

в теснинах тех меж скалами

шакалы зубы скалили;

и филин дико хохотал,

как бы несчастье предвещал.

А он пред ней все скок да скок,

она ж за ним, не чуя ног.

По гребням скал, по терниям

ступают ноги белые;

и острия в багряный цвет

кровавят ног девичьих след.

«Полночный час уже пробил,

выходят тени из могил;

коль их заметишь пред собой —

не побоишься, светик мой?»

«Чего ж бояться? Ты — живой

и власть господня надо мной.

Ты лучше расскажи о том,

где ты живешь, каков твой дом?

Чиста ль светлица, весела?

И церковь близко ль от села?»

«Ты слишком много хочешь знать!

Самой придется увидать.

Спеши скорей: ведь час не ждет,

а путь далекий нас ведет.

Что у тебя за пояском?»

«Взяла я четки в новый дом».

«О, этих четок черный ряд,

тебя обвил он точно гад!

Они начнут тебя душить:

сорви их — надо нам спешить!»

Он бросил четки под откос,

и стал их шаг по двадцать верст.

Была дорога их долга —

через болота и луга;

а по болотам у реки

блуждающие огоньки:{7}

по девять в ряд и там и тут,

как будто с телом гроб несут;

а жабий хор среди болот

как по покойнику поет.

Он все пред нею скок; да скок,

она ж за ним, не чуя ног:

осока хлещет по ногам,

подобно бритвенным ножам,

и папоротник зеленый

стал кровью обагренный.

«Полночный час уже пробил,

спешат виденья в тьму могил;

как взор ни крой, их страшен рой —

ты не боишься, светик мой?»

«Ах не боюсь, ведь ты живой

и воля божья надо мной!

Но не спеши ты так итти,

позволь мне дух перевести,

слабеют ноги, колет грудь,

дай мне минутку отдохнуть!»

«Нет, мы скорей должны итти!

Уж близится конец пути.

Пир начат, гости у стола,

летят мгновенья, как стрела.

Что это у тебя, гляди,

на шнур надето на груди?»

«То матушки покойной крест».

Креста мне ненавистен блеск!

Краями в золотом огне

он колет грудь тебе и мне,

брось! Станешь птицей в вышине!»

И он забросил крест в овраг,

стал в тридцать верст их каждый шаг.

И вот пред ними дол открыт,

на нем строение стоит;

высоких узких окон ряд

и колокольни острый скат.

«Ну, вот, дружочек, мы и здесь,

теперь увидишь все как есть».

«Не церковь ли на месте том?»

«Нет, то не церковь, то — мой дом!»

«А это не крестов ли ряд?»

«Нет, не кресты то, а — мой сад!

Теперь — ты на меня взгляни

и частокол перемахни!»

«Постой? размыслить дай самой!

Мне странен, страшен облик твой;

Твое дыхание — беда,

а сердце, вижу, тверже льда!»

«Не бойся, милая моя,

богато, сытно у меня,

мясного много в погребах,

сегодня ж пир начнем не так!

Что у тебя за узелок?»

«Рубашки — свадебный залог».

«Не нужно больше их чем две!

одна тебе, другая мне».

С рубашками он узел сгреб

и за ограду их — на гроб.

«Теперь ты на меня взгляни

и изгородь перемахни».

«Ты ж был все время впереди,

на нашем свадебном пути,

Ты шел все время впереди,

так первый ты и перейди!»

Он хитрости не разгадал,

перескочил вдруг через вал;

подпрыгнул вверх на пять сажен,

вдали мелькнула девы тень,

и тотчас след ее простыл,

так изо всех помчалась сил...

И ей убежище нашлось;

того не ждал коварный гость!

И вот часовня перед ней

с засовом прочным у дверей;

она дрожа в нее вошла

и двери крепко заперла.

Узка в часовне щель окна,

лишь месяцем освещена;

теснее клетки камни плит,

и мертвый посреди лежит.

Вдруг шум поднялся за стеной;

теней могильных хрип и вой!

Скребутся, шаркают вокруг

и песню начинают вдруг:

«Могиле плоть предать спеши,

погиб, кто не сберег души!»

И в двери гром и в стены стук;

неистовствует страшный друг:

«Вставай, мертвец, вставай скорей,

засовы отодвинь с дверей!»

И мертвый веки подымал,

и мертвый очи протирал,

и, словно в чувство приходя,

взглянул, поднявшись, вкруг себя.

«О, святый боже, мне во власть

не дай к нечистому попасть!

Ты, мертвый, не тревожь покой,

да будет вечный мир с тобой!»

И мертвый голову склонил

и очи мутные закрыл.

Но снова грохот, снова стук!

Еще сильней бушует друг:

«Вставай, мертвец, вставай с одра,

открыть часовню нам пора!»

И вновь на страшный тот призыв

мертвец поднялся полужив,

к засовам прочной двери той

холодной тянется рукой.

«Исусе Спасе, помоги,

не дай, чтоб вторгнулись враги!

Мертвец, лежи и тих и строг;

да будет милостив к нам бог!»

И снова мертвый лег, как был

в гроб без движения, без сил,

И вновь поднялся грохот, стук!

У девы меркнет взор и слух!

«Го, го, мертвец! Го, го, вставай!

и нам живую подавай!»

Беда бедняжке в этот час!

Поднялся мертвый в третий раз

и свой пустой, потухший взор

на полумертвую простер.

«Мать богородица! Спаси,

у сына милости проси!

В своих молитвах я грешна:

но ты простить меня должна!

Мать всех покинутых детей,

спаси меня из злых сетей!»

И тут, как бы в ответ ей, вдруг

запел вдали в селе петух,

по всей деревне повторен

петуший крик со всех сторон.

Тогда мертвец, который встал,

как бы подкошенный упал,

снаружи — смолк последний звук:

исчез с тенями страшный друг.

А утром люди, идя в храм,

остановились в страхе там:

раскрытый гроб в могиле пуст,

в часовне девушка без чувств,

и на могильные кресты

рубашек вздеты лоскуты.

Права ты, девушка, была, —

что мысли богу предала —

от злого отступила,

иначе б худо было!

И не рубашек клочья,

а тело было бы твое

растерзано на клочья!

П О Л У Д Н И Ц А{8}

«У скамьи стояла крошка,

в крике гнулась, корчилась.

«Помолчи ты, хоть немножко,

цыганенок порченый!»

«Жду: придет с работы батя,—

печь еще не топлена,

не даешь ты мне, проклятый,

жить своими воплями!»

«Вот гусарик, вот петрушка,

петушок хорошенький!

На! Играй!» — Но все игрушки

бац! и в угол брошены.

И опять надрывным криком

несмышленыш нудится;

«Погоди ж, чертенок!

Мигом вызову Полудницу!»

«Эй, Полудница, приди-ка,

век мне с ним, что ль, маяться!»

Глядь — пред кем-то двери тихо

сами открываются.

Появилась на пороге

с темным ликом карлица;

кривы руки, кривы ноги,

голос громом катится!

«Подавай дитя!» «Всевышний!

пусть того не сбудется!»

Мать от страха еле дышит, —

к ней идет Полудница!

Подбирается бесшумно

дымной тенью стелется;

мать уже полубезумна:

глянуть не осмелится;

сжав дитя, его колышет,

темен взор безрадостный,

а Полудница все ближе,

вот совсем уж рядом с ней.

Простирает клешни-руки. —

Мать без сил, без памяти:

«О, Христа святые муки!»

и — на землю замертво.

Раз, два, три... Часы бьют полдень,

звон их чуть кончается, —

двери дрогнула щеколда:

муж домой является.

Женщина, ребенка стиснув,

пала, как обрушена;

мать еще вернули к жизни,

а дитя — задушено.

С О Ч Е Л Ь Н И К{10}

I

Окна окованы тьмой и морозом,

в хате теплынь и уют;

бабка клюет перед печкою носом,

девушки пряжу прядут.

«Прялка, быстрей! Веселее жужжанье!

близок рождественский пост к окончанью,

скоро и святки придут!»{11}

Любо работать девице красной

в зимние хмурые вечера;

знает – старанья ее не напрасны,

верит — придет и ее пора.

Явится молодец за прилежной,

молвит: «Красавица, выйдь за меня!

будешь супругой моею ты нежной,

верным супругом твоим буду я.

Я тебе мужем; ты мне женою,

брачный венец нас с тобою ждет!»

Та, что над пряжи клонилась волною, —

глядь — уж для свадьбы рубашки шьет.

«Прялка, быстрей! Веселее жужжанье!

близок рождественский пост к окончанью,

скоро сочельник придет!»

II

Ой, ты, щедрый вечер

святочных гаданий,

кому исполненье

принесешь желаний?

Хозяину — хлеба,

коровам — кормежку,

петух — чеснок любит,

курам — горсть горошку.

Плодовым деревьям —

со стола остатки;

детям — золотые

во сне поросятки.[12]

А моя девичья

душа молодая

чего-то иного

желает, гадая.

У темного леса

над старой плотиной

столетние вербы

склонились с повинной.

Одна верба круто

над землей склонилась,

где синее озеро

подо льдом укрылось.

Тут, говорят, в полночь,

при лунном сияньи,

в проруби девице

суженый предстанет.

Не страшна мне полночь,

к ведьмам нету страху;

прорублю я прорубь

топором с размаху.

Погляжу я в прорубь

ровно к полуночи,

суженому тихо

загляну я в очи.

III

Мария с Ганной — двое подружек,

обе как розы весенней цвет:

какая краше, какая лучше,

сразу на это не дашь ответ.

Эта ли к молодцу обернется —

ради нее хоть в огонь готов!

Только вторая ему улыбнется,

нету у него для сравненья слов.

Полночь настала. В глуби небесной

вспыхнули звезды. Полночь тиха,

звезды вкруг месяца скучились тесно,

словно овечки вокруг пастуха.

Ночь наступила — мать над ночами,

ночь рождества, путеводной звезды;

снег вкруг деревни искрится лучами,

по снегу — к озеру видны следы.

Над полыньею одна в душегрее,

встала другая подле нее:

«Ганнушка, Ганна, скажи мне скорее,

что ты там видишь, сердце мое!?»

«Ах, там в тумане, — с открытою дверью

мнится мне Вацлава домика вид —

вот прояснело, вижу теперь я,

там на пороге парень стоит.

В темнозеленом кафтане он, молод,

шапка надвинута набекрень,

к ней мной дареный букетик приколот,

Господи! Это ж — Вацлава тень!»

Быстро вскочила в жарком порыве,

стала над низко склоненной другой:

«Ну, мое золотко, что там, Мария!

Что тебе видится под водой?»

«Ах, вижу я: вижу скрытые мглою,

в дымной завесе, мерцая в ряд,

словно бы свечи вокруг аналоя,

красные огонечки горят.

Черное что-то туман прикрывает,

вот уж из мглы проясняется той: —

боже! ведь это ж — подружки рыдают,

а между ними — покров гробовой!»

IV

Веет ветер ласковый

по полям, яругам,[13]

цвет весенний стелется

полем, садом, лугом.

Загудела музыка от костела звоном,

а за ней, осыпана цветом благовонным,

едет свадьба цугом.

Молодой жених, красив

и лицом и станом,

шапку лихо заломил,

зелен цвет кафтана,

как предстал ей ночью той,

так ведет к себе домой

красавицу Ганну.

Пришла осень. На ветвях

ветер листья косит,

похоронный слышен звон, —

мертвую выносят;

в трауре подружки, свечи потухают,

клич и причитанья трубы возглашают,

заунывно воют:

вечному покою!

Чье венок обвил чело,

кто в гробу почиет?

белой лилиею чья

надломилась выя?

Отцвела, как бы затоплена росою,

умерла как бы подкошена косою, —

бедная Мария!

V

Окна окованы тьмой и морозом,

в хате теплынь и уют;

бабка клюет перед печкою носом,

девушки пряжу прядут.

«Прялка, живей! Веселее жужжанье!

близок рождественский пост к окончанью,

скоро и святки придут!

Ах, сочельник темный,

и звезда святая,

как тебя я вспомню, —

за сердце хватает!

Так же мы сидели

вкруг за челноками:

год промчался еле —

нет двоих меж нами!

Одна косу расплела,

волосы густые,

распашонки шьет она,

а другой — земля тесна,

бедная Мария!

Вот сидим мы, как вчера,

дружной стайкой тесной,

что же с каждой через год

станет? Неизвестно!

Громче жужжанье! Быстрее вращенье!

В мире все кружится, все в измененьи,

жизнь человеческая, как сон!

Лучше, коль завтрашний день им неведом,—

людям непрочной надеждою жить,

чем — обреченное бурям и бедам —

страшное будущее открыть!»{12}

З О Л О Т А Я П Р Я Л К А{9}

I

Около леса поля клин,

едет там пан без слуги, один,

едет, бодрит вороного коня,

конь горячится, подковой звеня,

едет один.

Перед избушкой поводья из рук!

В дверцы избушки: стук, стук, стук!

«Эй, отворяйте двери скорей,

я заблудился на ловле зверей,

дайте напиться!»

Вышла девица — весенний цвет,

краше такой и не видел свет;

вынесла воду студеную,

села у прялки, смущенною,

стала прясть лен.

Пан уж не помнит, о чем и просил,

всю свою прежнюю жажду забыл;

тянется пряжа, нитка блестит,

глаз не может он отвести

от пряхи прекрасной.

«Люб ли, ответствуй тебе кто иной?

Хочешь ли стать моею женой?»—

девушку обнял он сильной рукой. —

«Ах, воли нет у меня никакой,

лишь матушки воля».

«А где же матушка, скажи, твоя?

здесь никого нет, кроме тебя». —

«Пан, я у матери неродной,

с дочкой придет она завтра домой,

в городе нынче».

II

Около леса поля клин,

едет там, едет пан один,

едет, бодрит вороного коня,

конь горячится, подковой звеня,

прямо к избушке.

Возле избушки — поводья из рук,

в двери избушки: стук, стук, стук!

«Добрые люди, впустите скорей!

пусть мои очи увидят скорей

радость мою».

Вышла старуха, кожа да кость:

«О, с чем к нам прибыл почтенный гость?»

«Явился я в дом как на праздник большой—

дочь твою сделать хочу я женой,

ту, неродную».

«Ой же, паночку, дивно слыхать!

кто б в то поверил, если сказать?

Низко вам кланяюсь, гость дорогой,

все ж я не знаю, кто вы такой?

Как пан попал к нам?»

«Князь-господин я этой земли,

случай и жажда меня привели,

дам тебе много казны золотой,

дочку свою ты мне выдай за то,

пряху красотку».

«Князь-господин, что пришлось услыхать,

кто б в то поверил, если сказать?

Нету у нас никаких заслуг,

чтоб к нам склонились взоры и слух

милости вашей.

Все же обычай должно блюсти:

раньше родную к венцу вести;

кстати и схожи они во всем,

словно два глаза во лбу одном,

нити шелковы!»

«Плох же обычай, старуха, твой!

Выслушав, помни приказ прямой:

завтра, лишь неба засветится край,

дочь неродную свою провожай

в княжеский замок».

III

«Вставай, дочурка! Проснулся мир,

князь ожидает, готовят пир:

все бы могла я предполагать,

только не то, чтоб тебе пановать

в самой столице!»

«Одевай, дорогая сестрица, наряд,

княжеский замок велик, богат:

ох, высоко ты стала летать,

меня оставила здесь прозябать,

ну, будь счастлива!»

«Идем, Дорничка, поспешим,

не провиниться б пред князем твоим,

ты лишь опушку леса пройдешь,

про дом не вспомнишь и не вздохнешь,

идем скорее, идем!»

«Матушка, мама, дозвольте спросить,

зачем вам нож этот в лес уносить?»

«Нож этот вострый — в чаще как раз,

гадюке злобной выколем глаз —

идем, скорей идем!»

«Сестра, сестрица, позволь спросить,

зачем топор вам в лес уносить?»

«Топор тот острый — в темном лесу,

лютому зверю башку снесу —

идем, скорее идем!»

Когда ж зашли они в чащу, в кусты:

«Гад этот — ты и зверь этот — ты!»

Горы и долы туманились,

видя как обе расправились

с бедной сироткой!

«Мы очи ей выкололи, мать,

куда ее ноги и руки девать?»

«Не зарывай их в лесной тени,

как бы опять не срослись они —

возьмем их с собою».

Вот уж за ними лесов стена:

«Бояться ты, дочь, ничего не должна!

вы ведь схожи с нею во всем,

как око с оком во лбу одном —

не опасайся!»

Вот уж столица стала видна,

князь поджидает их у окна,

вышел с придворными на крыльцо,

целует невесту, глядит ей в лицо,

обмана не чуя.

И была свадьба — великий грех,

с губ у невесты не сходит смех;

сплошь заварились балы да пиры,

пляски да игры до поздней поры

все семидневье.

Только восьмой день занялся,

с войском князь в поход собрался:

«Слушай ты слово мое, госпожа, —

еду я с войском моим поражать

недруга злого.

Когда закончится славой поход,

опять любовь наша расцветет!

Ты же, пока я буду в пути,

добрую прялку приобрети, —

дома сидя, пряди!»

IV

В глухой и темной чаще лесной

что же там сделалось с сиротой?

Шесть животворных ручьев текло,

чистых, прозрачных, словно стекло,

на мху зеленом.

Блеснул ей счастья внезапный луч,

но скрыла смерть его тьмою туч.

Не стало дыханья, жизни следа,

беда настигла ее, беда!

князь бы то видел!

Но вдруг из окрестных, лесистых скал

старец чудесный поднялся, встал:

сед он и сив — до земли борода,

на руки взял он ее и тогда

скрылся в пещере.

«Дитятко, слушай: спеши, молодой,

стан прядильный возьми золотой,

его в столицу ты отнеси,

иной цены за него не проси,

только ноги две!»

Мальчик у башни сидит в воротах,

стан золотой держит в руках.

Княгине в окно случилось глядеть:

«Ах если б тот стан золотой мне иметь!

жаркого золота!»

«Маменька, выйдите разузнать,

сколько за это сокровище дать?»

«Эй, госпожа! Я его продаю:

отец назначил цену свою:

за две ноги лишь».

«За ноги? Это неслыханно ведь!

все ж я желаю стан тот иметь;

маменька, отмыкайте запоры,

выньте там ноги погубленной Доры,

дайте ему их!»

Мальчик в уплату те ноги взял,

с ними обратно в лес убежал.

«Мальчик, подай мне живой воды[11],

чтоб от рубцов не остались следы, —

как не бывало!»

Вот рану к ране он плотно прижал,

по жилам живой огонь пробежал,

и затянулись рубцы на теле,

как будто ноги не омертвели,

без поврежденья.

«Возьми, мой мальчик, в углу на лавке,

там колесо золотое от прялки,

в столичный город его неси,

иной цены за него не проси,

как две руки лишь!»

Мальчик у башни сидит в воротах,

жар-колесо держит в руках.

В окне мелькнуло княгини лицо:

«Ах, как бы кстати мне то колесо

к золотой прялке!»

«Выйдите, маменька, на крыльцо,

сколько он хочет за колесо?»

«Эй, покупайте дешевой ценой!

Платы отец не назначил иной,

как — две руки лишь».

«За руки? Это неслыханно ведь!

Все ж колесо я желаю иметь!

Маменька, отмыкайте запоры,

выньте там руки загубленной Доры,

дайте ему их!»

Мальчик те руки в уплату взял,

с ними поспешно в лес убежал.

«Дитятко, дай мне живой воды,

чтобы от ран затянулись следы,

как не бывало».

Он рану к ране тесно прижал,

по жилам живой огонь пробежал,

в одно мгновенье срослося тело,

как будто вовсе не омертвело,

без поранений.

«Сбирайся, мальчик, пора давно,

вот золотое веретено,

его в столицу ты отнеси,

цены иной за него не проси,

только два глаза».

Мальчик у замка сидит в воротах, —

веретено золотое в руках.

Стала княгиня в окно глядеть:

«О, как хочется мне иметь

то веретенце!»

«Спросите, маменька, — какой ценой

Ценит он это веретено?»

«Отца оценка веретена —

пара очей вся его цена,

всего два глаза».

«Пара очей? То неслыханно ведь!

А кто отец твой, дитя, ответь?»

«Нельзя увидеть отца моего,

кто б ни искал — не отыщет его,

пока сам не явится».

«Матушка милая! Как же мне быть,

веретено мне нужно купить!

Идите откройте скорей затворы,

лежат там очи убитой Доры:

ему отдайте».

Мальчик очи бережно взял,

с ними обратно в лес убежал.

«Подай мне, мальчик, живой воды,

пускай исчезнут от ран следы,

как не бывало».

Очи в глазницы он положил,

огонь погасший в зрачках ожил.

Девушка молча взглянула, встала

и никого близ не увидала,

кроме себя лишь.

V

Вот трехнедельный срок истекает,

князь из похода домой приезжает:

«Как поживаешь, моя княгиня,

держишь ли слово мое в помине,

прощальное?»

«Ах, я на сердце его хранила,

вот поглядите-ка, что я купила:

золото прялки блестит на солнце —

стан, колесо и веретенце,

все из любви к вам».

«Будь же любезна, княгиня,—присядь,

нить золотую в прялке приладь,

княгиня за колесо присела,

только крутнула, вся побледнела —

ужасный напев!

«Вррр — из зла ты свиваешь нить!

Князю сумела ты навредить:

сестрицу сводную ты загубила,

ноги и руки ей отрубила —

Вррр— зла та нить!»

«Что это прялка гулко поет?

о чем колеса шумит оборот?

Ну-ка, княгиня, крутни опять,

чтоб эту песню нам разгадать,

пряди, княгиня, пряди!»

«Вррр — из зла ты свиваешь нить!

Ты разум князя хотела затмить:

сгубила подлинную невесту,

чтобы самой сесть на ее место —

Вррр—зла та нить!»

«Ох, эта песня нехороша!

Неужто ж то правда, моя душа?

Крутни, госпожа моя, в третий раз,

чтоб знать мне правду всю без прикрас,

пряди, княгиня, пряди!»

«Вррр — из зла ты свиваешь нить!

Обманом хочешь счастье добыть!

Сестра твоя в чаще, в пещере скал,

Любимый ее тебе мужем стал.

Вррр — зла та нить!»

Как только слова те князь услыхал,

вскочил на коня и в лес поскакал;

искал и кричал по лесу мчась;

«Ответь, моя Дорничка, где ты сейчас?

Где ты любимая».

VI

От леса к городу ширь полян,

едут там, едут с пани пан,

едут, бодрят вороного коня,

конь горячится, подковой звеня,

едут в столицу.

И начиналась свадьба опять,

время невесте цветком расцветать:

и были празднества да пиры,

утехи и пляски до поздней поры

все три недели.

А что ж с той матерью, со старухой?

А что ж с той дочерью, со гадюкой?

Ой, воют четверо волков в лесу,

у каждого в пасти нога на весу

от двух женских тел.

Очи застлала им черная ночь,

руки и ноги отрублены прочь:

как над сироткой они надругались —

того над собой и сами дождались

в лесу дремучем.

А что ж с той прялочкой золотой?

Дальнейших песен напев какой?

Как в третий раз напев проиграл,

так прялки с тех пор никто не слыхал

и не увидел!

Д О Ч Е Р Н Е Е П Р О К Л Я Т Ь Е[26]

«Отчего мрачна ты стала,

дочь моя?

Отчего мрачна ты стала —

радостной всегда бывала,

а теперь замолк твой смех!»

«Я сгубила голубенка,

мать моя!

Я сгубила голубенка,

беззащитного дитенка —

белым был он словно снег!»

«Это был не просто птенчик,

дочь моя!

Это был не просто птенчик —

слишком лик твой стал изменчив

и потуплен долу взор!»

«Я дитя свое убила,

мать моя!

Я дитя свое убила,

плоть родную загубила —

горе гнет меня с тех пор!»

«Что ж теперь ты делать станешь,

дочь моя!

Что ж теперь ты делать станешь —

чем беду свою поправишь,

чтобы гнев небес смягчить?»

«Я пойду теперь скитаться,

мать моя!

Я пойду теперь скитаться, —

поищу травы-лекарства,

чтобы душу облегчить!»

«Где ж растет такое зелье,

дочь моя!

Где ж растет такое зелье, —

чтоб вернуть душе веселье?

За оградою какой?»

«Там в воротах со столбами,

мать моя!

Там в воротах со столбами,

с прочно вбитыми гвоздями

с конопляною петлей!»

«Что ж сказать мне молодому,

дочь моя!

Что ж сказать мне молодому,

что ходил так часто к дому

и с тобою счастлив был?»

«Передай благословенье,

мать моя!

Передай благословенье

за обман, за обольщенье

и за то, что изменил!»

«А с любовью материнской,

дочь моя!

Что с любовью материнской,

самой нежной, самой близкой,

что, как воск, мягка была?»

«Над тобой мое проклятье,

мать моя!

Над тобой мое проклятье, —

что изменнику в объятья

волю кинуться дала!»

Букет из народных преданий

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)