ГОЛЕМ

Ускользающее зло: "Историк" Элизабет Костовой

Метки: | |

Я получила огромное удовльствие, читая эту вещь.

В конце концов я не выдержала – и решила записать, как и почему я его получила.

Это описание субъективных переживаний, и его вряд ли можно считать отзывом в общепринятом смысле.

Роман этот я не спешила читать - редко встречала книгу, собравшую столь рекордное количество плохих отзывов.

«Не знаю кому в голову пришло на обороте этой книги написать "Шедевр, которому пророчат судьбу Кода да Винчи", у человека явно странное понятие о шедеврах... О чем? Ну, как всегда, девочка, папа историк, девочка сует свой нос туда куда не надо, и папе приходится рассказывать дочке сказку, страшную сказку на ночь. Автор явно пытается следовать сказкам тысячи и одной ночи, т.к. в романе одна история вложена в другую, а та в третью, как матрешки, не могу сказать что это придает интриги или делает роман загадочным, скорее скучным. Вообще весь роман герои находят какие-то документы, которые ведут не туда, а не там, они находят еще документы которые ведут снова не туда, и почему то за нашими героями кто-то охотится... Ну, думаю вы поняли, очередная попытка написать "под Дэна Брауна", провальная попытка.» - http://chto-chitat.livejournal.com/4432397.html

С другой стороны, рекламные слоганы, которые – как сказано выше - в качестве похвалы называли ее «Шедевром, которому критики прочат судьбу «Кода да Винчи»… - как понимаете, могли произвести на меня тоже исключительно негативное впечатление.

Так что, приходится признать – начала я читать книгу, скорее всего, из чистого любопытства.

***

«Дракула – это метафора зла, которое очень трудно отменить в истории».

Э.Костова.

Наверно, я начала читать из любопытства. Наверно, меня подкупила главная героиня – мне она кажется похожей на меня саму. Наверно, меня тронул тон, которым ведется повесть.

«Сама став историком, я узнала, что оглядываться в прошлое бывает смертельно опасно. А иной раз и до тех, кто не думал оглянуться, дотягиваются темные когти былого…»

У былого есть темные когти… Нет, не так – в прошлом есть кто-то, у кого есть темные когти… Или не так? Чьи темные когти тянутся к нам из прошлого? И что нам делать, чтобы защититься от них?

«Это древняя земля. И она все более погружается in aeturnum с наступлением очередной осени, неизменно заявляющей о себе тремя красками в общей палитре: зеленая страна, два-три желтых листка и серый предвечерний сумрак. Должно быть, римляне, оставившие здесь крепостные стены, а западнее, у побережья, еще и гигантские арены, знавали эту осень и ощущали такой же холодок по спине…. я обхватила себя за плечи …меня поразил мучительный восторг путешественника, заглянувшего в дряхлое лицо истории.»

О, я знаю, как это! Если вы не переживали мучительного восторга от встречи с прошлым, если вы не испытывали таинственного ощущения, что история, случайно подслушанная у минувших веков, может изменить вашу жизнь – не читайте эту книгу. Она не тронет вас. В лучшем случае, вы оставите еще один плохой отзыв. Темные когти прошлого никогда не касались вас – и слава Богу!

«Поскольку моя повесть начинается с этого городка, то, ограждая от туристов, следующих дорогами судьбы с путеводителями в руках, я назову его Эмоной, как называли римляне…»

Эмона – это современная Любляна, столица Словении. Тут чувство сопричастности пронзило меня в первый раз. В Любляне, в Национальной галерее, хранится «Суд Пилата», где в виде Пилата изображен Цепеш. Картина, которую мне довелось видеть в подлиннике и которая заставила меня пережить одно из глубочайших эмоциональных потрясений.

Костова не говорит об этой картине. Но я-то знаю, что она там есть; мысль, что повествование начинается именно там, где светит таинственным светом этот портал в неведомое, наполнила меня трепетом.

С этой минуты меня не покидало ощущение, что с Костовой мы ходим по одним дорогам.

В моей голове существует воображаемая карта Румынии.

Все субъекты, существующие на ней, взяты с реальной карты. Но они стали одушевленными задолго до того, как я узнала, каковы они в реальности – когда со словами и названиями на бумаге стали таинственно соотноситься события истории, и что-то еще, плохо поддающееся описанию. Молдавия у меня – белая, а Валахия – черная. Молдавия ведет ввысь, а Валахия – в глубь; в мистической Молдавии живут ангелы, а Валахии – немертвые. Брашов имеет темную сторону; Бран иллюзорен, а Снагов – это зеркало: каждый видит в нем то, что хочет, но, поскольку так много людей смотрелось в него, заодно со своими снами мы часто видим и парочку чужих. «Поенарь» означает «Жители холма»; кто знает, кто такие жители холмов – поймет меня.

Эта воображаемая Румыния существует нераздельно и неслиянно с Румынией реальной; с Румынией исторической она тесно переплетена, так, что часто нельзя понять, где одна, где другая.

И я никому не говорю о ней.

В воображаемой Румынии каждое место обладает своим волшебством. Как и определенные вещи. И они меняют прикоснувшихся к ним.

И, наверно, потому, что в мире Костовой места и предметы тоже мерцают какой-то магией, и изменение географических координат означает не передвижение в мире, а выход в иные состояния – он был понятен и приветлив для меня.

Случалось ли вам увлечься человеком или персонажем, живым или мертвым, настоящим или выдуманным? Доводилось ли вам испытывать мучительный восторг от встреч с местами или вещами, что были ему дороги? Перехватывало ли у вас дыхание, когда вы думали – боже, вот за этим самым столом он написал свое первое стихотворение! боже, вот на этом самом пруду он в детстве катался на коньках! Замирала ли ваша душа при мысли, что, может быть, кто-нибудь когда-нибудь напишет путеводитель именно про вашего, вашего героя – и там будут описаны все дома, где он жил, и все города, где он бывал, и все кафе, где довелось ему когда-нибудь выпить чашечку кофе – и все чашечки кофе, из которых он его пил?

Тогда вы можете понять мои чувства, когда я прочла первые страницы романа Костовой – и поняла, что мир «Историка» - это волшебный путеводитель по тем местам, где бывал Дракула.

Мир этот оказался шире, чем я предполагала. Помимо Румынии, сюда вошла еще ранее незамеченная Болгария (и точно: он много раз проезжал через нее, еще в бытность данником Султана) а также страна, непреходящее значение которой в жизни Дракулы я только начала сознавать – Турция. Юный Влад прожил при турецком дворе – в качестве заложника своего отца – с 14 до 17 лет. Ключевой возраст взросления! Ужас, возможно, заключался именно в том, что к моменту своего турецкого гостевания он уже сложился как личность и полностью осознавал себя. Предположения о том, как могли содержать валашского принца, варьируются в широчайшем спектре – от откровенных ужасов до столь же впечатляющих роскошеств. Турция хотела, чтобы бывшие заложники в будущем стали покорными турецкой воле правителями своих стран; для этого она использовала два средства – запугивала своей силой и очаровывала своей культурой. Подивиться же было на что – в Турции было все, чего не было в Валахии: сильное государство с крепкой центральной властью; сильная регулярная армия, подчинявшаяся лично правителю; наконец, книги, кони и женщины в избытке. Практически все историки сходятся в том, что пребывание в турецких заложниках оставило неизгладимую печать на характере и личности князя. Подробности неизвестны. Однако что-то явно случилось в Турции в жизни молодого Дракулы; мое воображение рисует мне, что он пережил ситуацию, когда не смог защитить себя или кого-то, кто был ему дорог. Оставим в стороне ужасы – одного осознания, что он полностью в чужой власти и его свободная воля ничего не значит и ничего не может изменить – хватило бы, чтобы почти свести его с ума. Впоследствии Дракула сделался непримиримым врагом турок; при этом он бегло говорил по-турецки, носил турецкое платье – и много раз использовал это, чтобы обманывать противника; иной раз кажется, что ярость, с которой он любил, собирал и уничтожал все турецкое, обрадовала бы дедушку Фрейда.

И, вот, держа все это в голове, я не могла не порадоваться, что в романе Костовой эмпатия взаимна: как Дракула все время носит турецкое платье, так и самым ревностным собирателем реликвий и сведений о Владе оказывается его соперник – турецкий султан. Султан Мехмет - Мехмет II Завоеватель – и Влад Дракула примерно ровесники; они знакомы лично со времен владова заложничества; в интересе, который султан питает к своему закадычному врагу, тоже порой сквозит что-то почти нездоровое. И этот интерес бросает свой неповторимый отблеск на город Стамбул. Итак, в Стамбуле есть мечеть, в мечети – библиотека, в библиотеке – сундук, в сундуке…

«Вот вам ключ от города!»

Приводили ли вас в восторг старые книги? Испытывали ли вы восторг ребенка в кондитерской лавке, стоя у полки с пыльными фолиантами? Исторгало ли из вашей груди чувственный вздох прикосновение к пожелтевшим страницам? Способно ли наблюдение за перемещением источника из одной коллекции в другую заставить ваш ум трепетать сильнее, чем самая запутанная интрига Агаты Кристи? Тогда то, что в отзывах скучно описано «…и тогда они нашли еще документ, а тот привел их еще к документу, и так до бесконечности...» превратится для вас в пиршество ума и эмоций – Костова так умело конструирует и описывает исторические документы, что среди них попадаются сущие кулинарные шедевры! Моего образования как раз хватает, чтобы оценить мастерство. Мастерство это так велико, что – представьте – я до сих пор не могу до конца понять, какие из них подлинные, а какие – вымышленные. Вопрос этот для меня не столь праздный, как может показаться. Итак, в Любляне, откуда роман начинает действие, есть картина, а в Стамбуле – фирман и карта. Люблянская картина существует в действительности, но не упоминается в романе; однако я-то знаю, что она реальна, и что в самой что ни на есть всамделишней реальности я могу поехать в Любляну и увидеть ее. Фирман и карта упоминаются в романе - но существуют ли они в действительном Стамбуле или только в Стамбуле Костовой? «Твой Лотрек или Лотрек Лотрека?» Как человек, читающий волшебный путеводитель и соотносящий его географические объекты с реальностью я, конечно, взволнована этим вопросом. Потому что мучительный восторг заглянуть в лицо истории – для меня не просто слова. Потому что места, здания и предметы, на которые пятьсот лет назад смотрел главный герой и на которые смотрим сейчас мы, напоены для меня тайной магией; через них сияет свет волшебной Румынии; и их реальность как бы бросает свой отсвет и делает реальной и ее самое.

Признаюсь - я даже кое на чем подловила автора. Так, Костова пишет, что в 1937 г. Снагов монастырь еще обнесен стеной; однако есть фото не позднее 1945 г., где стены нет и вокруг единственного храма чистое пространство. В голову приходит, что разрушения могли быть следствием прошедшей войны – но все вокруг храма настолько гладко и пустынно, словно все было старательно и тщательно разобрано. И среди имен настоятелей Снагова нет ни Кирилла, ни Евпраксия… Признаюсь, я была слегка разочарована. Но лишь слегка. Наверно, потому что подлинная реальность шире частностей; наверно, потому, что «не приврав, всей правды не скажешь»; наверно, потому что воображение писателя, создающее вымышленные документы, лишь концентрирует в них свойства, присущие вещам в действительности – и свойства реальных объектов, которые, размазанные по миру, не привлекают по отдельности нашего внимания, будучи собраны в одну точку, как в фокус, – потрясают нас ясностью, очевидностью и непреложностью своего существования. Не существует брата Кирилла – но Снагов монастырь существует; и Стамбул существует, и я могу его увидеть; и Хасково существует, и Эдирне, и дворец Топкапи, и Айя-София… и другие места, где он был и которые видел. И, возможно, уже этого достаточно; возможно, этого даже более, чем достаточно.

Тут наступает черед сказать о еще одной черте романа, в которой во многом для меня коренится его обаяние…

Мне тем труднее писать об этом, что я не могу утверждать, находится ли то, о чем я сейчас скажу, в самом романе – или лишь в моей голове, полной волшебной Румынией. Может быть, все дело в том, что я еще успела застать советские книги, где все надо делить на четыре, видеть между строк и держать в голове, что автор мог сказать, а что не мог, – и поэтому мне свойственна некоторая подозрительность по отношению к тексту, некоторая предрасположенность видеть в нем скрытые умолчания и искать за ними второй смысл.

Мир романа много больше, чем его сюжет, а сюжет – много больше, чем его фабула.

Читая, я все время ловила себя на мысли, что «швы у него не стыкуются». И первый слой этих неброских противоречий чудится мне там, где «научный» взгляд на мир пересекается с – назовем его так – мистическим. Героиня, в силу своей профессии и обстоятельств, излагает все с рациональной точки зрения и дает всему рациональные объяснения. Вереница странных персонажей, в самый ответственный момент появляющихся из ниоткуда, чтобы нарушить планы главных героев – оказывается просто шпионами Дракулы, действовавшими в соответствии с его планом. Даже само посмертное существование князя – сколь мы можем заключить из слов героини – имеет в основе своей какую-то темную и загадочную, но вполне материальную причину. А во время финальных событий уровень фабулы окончательно смещается в сферу банального и традиционно-предсказуемого. И начинает подозрительно напоминать советский роман: солнце взошло, мы победили – Дракула мертв, ура-ура. И тут, оглядываясь назад, я со смутным чувством тревоги осознаю, что и эта развязка, и тот рациональный подход, которого стремится придерживаться рассказчица, не объясняет для меня многих загадок, рассыпанных по тексту. Почему крест имеет власть отгонять вампира? Чем объяснить видение церкви в лесу? Откуда уверенность матери Элен, что ее отца «забрал дракон»? Почему шпионы Дракулы появляются именно в тот момент, когда произнесены определенные слова? Почему древние суеверия оказываются не менее правдивы, что и наиточнейшие построения, сделанные на документальной основе?

Костова не скрывает, что часто следует Стокеру. Ее героиня считает должным придерживаться фактов, а потому упоминает все детали; как и у Стокера, это ведет к парадоксальному эффекту. Харкер признается, что выжил во многом благодаря помощи креста, подаренного ему суеверной крестьянкой – и этот добросовестно указанный им факт ставит под вопрос всю прагматичную, умопостигаемую викторианскую картину мира. Дочь профессора приводит известные ей подробности – и они если не взрывают, то прокалывают и прорывают ту научную парадигму, в рамках которой она ведет рассказ. Парадоксы подобного рода стали почти обычными в «вампирской» литературе; но у Костовой они поразительным образом способны вызывать то чувство щемящей беззащитности человека перед миром, какое было их изначальной целью. Возникает видение иного пласта бытия, мерцающего сквозь разрывы рациональной картины мира – со своей, иной, мудростью и своей иной причинностью. И сама проистекающая отсюда возможность дать одному и тому же факту разные объяснения подрывает кажущуюся однозначность романа; она внушает смутную тревогу; она рождает чувство утраты надежности.

То чувство внутренней противоречивости, которое закрадывается в мой ум от всех этих наблюдений, помимо моей воли растет и ширится оттого, что совпадает с ощущением, что неоднозначность встречается не только на пересечении «научного» и «мистического». Меня тревожит иное. Меня тревожит ощущение, что иной раз причина не подходит следствию, ответ не совпадает с вопросом, характер персонажа не соответствует его действиям. Утверждение, что пятисотлетнего вампира можно уничтожить, просто застрелив из пистолета серебряной пулей – кажется мне не более правдоподобным, чем предположение, что с Мировым Злом можно справиться при помощи пары крепких кулаков. Дракула, шныряющий под профессорским карнизом, чтобы задушить профессорского кота – сцена в лучших традициях голливудских комедий! – абсолютно не совмещается в моей голове с той могучей, иррациональной, почти сверхъестественной личностью, каким видят его те немногие, которым удалось узреть его настоящий облик. Глубокое потрясение, которое встает за описанием героини ее встречи с таинственным обитателем гробниц, мой ум отказывается соотнести с высказыванием Костовой о том, что Дракула – это лишь «метафора зла в истории».

«Наконец Тургут заговорил:

— Что привело меня в ваш ресторан? Я сам несколько раз задавался этим вопросом, но не нашел на него ответа. Могу только со всей искренностью заверить вас, что не знал вас и не догадывался о вашем деле, когда подсел к вашему столику. По правде сказать, я часто обедаю там — в своем любимом ресторане в старом городе. Я люблю заходить туда в перерыве между лекциями. И в тот день я ни о чем особенном не думал, но, увидев двух иностранцев, почувствовал вдруг себя одиноким и мне захотелось вылезти из своего угла. Моя жена говорит, что я безнадежно компанейский человек.

Он улыбнулся, стряхивая сигаретный пепел в медную тарелочку и подвигая ее к Элен.

— Но это не такой уж большой порок, не правда ли? Как бы то ни было, узнав о вашем интересе к своему архиву, я был удивлен и растроган, а теперь, услышав ваш поразительный рассказ, я чувствую, что мне суждено быть вашим помощником. В конце концов, что привело вас в мой любимый ресторан? Почему я отправился туда со своей книгой? Я понимаю ваши подозрения, мадам, но не могу ответить на них — разве что уверить, что это совпадение внушает мне надежду.

"Есть многое на свете… " — Он задумчиво оглядел нас, и лицо его было открытым и искренним — и очень грустным.»

Каков ответ на вопросы профессора Тургута? Совпадение? Белая мистика, благоволящая к охотникам на драконов? Магия места, как хочется думать мне? Так или иначе, но вопросы турецкого профессора рождают во мне крамольное ощущение: если случайная встреча героев является фактом, причины которого теряются во тьме – вдруг и череда странных появлений людей в библиотеках имеет менее очевидные причины, чем те, на которые указывает героиня, от лица которой ведется повествование?

Увы мне и ах!

Я начинаю недоверять героине. Более того, я начинаю потихоньку отделять ее от автора. Слишком много противоречий, слишком много «расходящихся швов» - и за ними мерцает иная, ускользающая от героини, ведущей повествование, реальность; и за спиной героини чудится мне улыбка писательницы, которая знает то, что героиня не может нам рассказать.

Я не верю в развязку. Я верю в улыбку автора. Я не верю написанному – я верю тому, что осталось несказанным. Я не верю в убийственную силу серебряной пули – но я верю видению, которое посещает героиню в последней главе.

Я уже говорила – мир романа кажется мне большим, чем его сюжет. Я говорила, что он кажется мне путеводителем по волшебным местам. Описание мест – это scenery, декорация, в которой происходит действие. Но место таинственным образом определяет если и не само действие, то пути, которым оно возможно. Я говорила о «магии места», которая мне чудится в мире костовского романа - может быть, потому, что в моей голове такая магия существовала до нее. Когда шаман описывает потусторонний мир, он может выглядеть как карта: низ, верх, земля, вода. Карта может совпадать с реальной георафией: «за тем холмом живут духи», говорит африканский колдун, «на Олимпе живут боги», говорит просвещенный античный грек. Джек влезает на бобовый стебель и попадает на небо; Иван ныряет в омут и находит чертей. Мне чудится, что, осмелившись начать свое путешествие, герои Костовой попадают в мир, подобный шаманской карте: мир этот описывается, но не исчерпывается координатами посюсторонности, он входит – и не входит в них. Места и вещи указуют на третье измерение, чьи законы непонятны, чья логика неуловима, где властвуют древние могучие силы, много превосходящие человека. И любой неверный шаг чреват непоправимой бедой – смертью, безумием, потерей памяти, гибелью близких, утратой спасения души. Ввязавшись в исследование, герои самонадеянно нарушили границы шаманской карты, (вступив на ее территорию без всяких знаний, как себя вести). Сработал ответный механизм – и героев настигло возмездие.

В этот механизм обратной реакции отказались встроенными и злодейства Дракулы. И, однако, темная воля Дракулы – не причина, а следствие происходящего. Изначальной причиной оказываются действия самих героев. Предупреждали же – не ходи в лес, заблудишься. Не пей из лужи – козленочком станешь. Не ешь яблочка – Рай потеряешь. Не ввязывайся в расследование, которым Дракула искушает тебя – и тогда ни с тобой, ни с твоими родными ничего не случится. Это древняя, дохристианская парадигма; и ближе всего к ней оказывается античный фатум.

Здесь мы, пожалуй, в первый раз сталкиваемся если не со злом, то со страданием и печалью. Ибо события складываются так, что герои вынуждены переступить границы и вступить в действие – и, если профессор Росси делает это ради любви к знаниям, то его последователи делают это ради жизни своих близких. Героизм человека в том, что он вынужден действовать; а действуя, он не может предсказать всех отдаленных следствий своих поступков – и потому каждый раз рискует своим небом.

Действо, проистекающее из фатума – это античная трагедия. И в том, как ради любви герои шагают навстречу своей судьбе, заранее зная, что тем самым обрекают себя на борьбу, страдания, и, быть может, на смерть – проступает пафос, очень созвучный античному.

Что же – кажется, пришла пора поговорить о Дракуле. Это немножко грустно… замечали ли вы, что Дракула часто появляется в финале, расставляя все точки над и? Вот и сейчас его появление означает, что наш рассказ подходит к концу.

Дракула в романе, при всей своей зловещей роли, обладает невероятной притягательностью. Обладая незаурядным умом и вековой мудростью, он способен угадать, что человек – по крайней мере, избранный – желает больше всего на свете – и предложить ему это. И пожелать, чтобы человек взял это по своей доброй воле. Зло ли это? Нет, это дар. Героиня признается, что ее тянет к нему; те же чувства однажды испытывает профессор, ставший пленником Дракулы и положивший все силы своей души, чтобы сопротивляться этому. Зло ли это? Нет, это искушение. Дракула продолжает жить и в смерти. Зло ли это? Нет, это некое свойство материи, пока неизвестное нам. Обладая железной волей, при жизни он ставил цель и шел к ней. Зло ли это? Нет, это осуществление свободной воли, которая есть у каждого существа.

На уровне фабулы Дракула выступает «абсолютным злом», инициатором дьявольского плана и объектом розысков и взаимных преследований. Между тем в более широком горизонте роль Дракулы в жизни героев амбивалентна. Именно благодаря интересу к нему сходятся все три пары, фигурирующие в повествовании. Именно он выступает провокатором событий, которые служат инициацией, фоном и во многом стержнем жизни для всех героев. Загадка, загаданная Дракулой, выступает тем самым фактором, во взаимодействии с которым формируется позиция и поступки героев.

(Итого - я тут подумала – в сухом остатке. Уровень фабулы: Дракула преследует семью Росси. Семья Росси убивает Дракулу. Уровень античной трагедии: профессор Росси нарушает запрет. На семью обрушивается рок в лице Дракулы, преследующего три поколения его потомков. Уровень... не знаю какой: Инициация. Дракула провоцирует инициацию семьи Росси, проводя ее через определенный опыт. Пройдя инициацию, семья Росси занимает его место.

Тут остается только об архетипе отца поговорить. Но, по счастью, мы не об этом. Мы о волшебной Румынии.)

Описание Дракулы в романе производит глубокое впечатление. «Близость его тела подобна была близости самой смерти, однако он жил и двигался». Читая его, я вспомнила понятие, которым оперировала эстетика в 18 веке – величественное, the sublime. Нечто, что внушает восхищение и ужас одновременно. Бескрайнее море, небо и горные вершины служили примерами the sublime; а еще the sublime всегда связывалось с манифестацией божественного. «Не пошло еще время страшных чудес», вспомнила я лемовские строки; и священника из «Вуивры», тайного атеиста в душе, который страшно боялся увидеть проявление дьявольщины – потому что существование дьявола служит подтверждением божественного существования. Наверное, тогда я впервые подумала, что существование Дракулы – в этом конкретном романе – кажется мне проявлением не дьявольского, а лишь чудесного. Той самой сферы, где лежат волшебные истории Честертона и Толкина; той сферы, где пролегают дороги шаманской карты. Там обитают силы превыше человеческих; они могут одарить, а могут погубить; они способны ко злу, но они - не зло: отвечая на вопрос Дракулы или заглядывая в зеркало Галадриэли – на самом деле ты видишь только себя.

Помните, я говорила, что не верю в развязку романа? Она кажется мне дико, почти нарочно, искусственной. Когда я натыкаюсь в тексте на подобные места – меня не покидает мысль, что за ними скрывается какая-то иная правда. Чудо романа – для меня – как раз в том, что сомнение в правильности романа уже заложено в самом романе – во всех тех «незашитых швах», за которыми чудится иная, ускользающее от героини, ведущей повествование, реальность. Почитайте книгу, и вы поймете, что героиня, чья семья три поколения боролась против того, чтобы Дракула поработил их волю, не могла написать другого конца. Но за героиней чудится мне улыбка автора, а автор знает нечто иное. Если Дракула – Зло, его нельзя убить; а если нет, то убить его бесполезно. Да, Дракула подчас выступает как полномочный представитель зла; но трагическая истина заключается в том, что подлинное зло, которое Дракула пробуждает в человеке – не внутри Дракулы, а внутри самого человека.

Зло рождается на границе свободных деятельных воль. А потому любой, кто осмелится действовать в этом мире, чтобы осуществить свою мечту, может столкнуться со злом – а то и приютить его в себе.

Зло рождается из беспокойства души, принимающей на себя тяжесть поиска истины. Опасность поджидает историка во тьме прошлого, когда, сталкиваясь с коллективным опытом предшествующего человечества, он вновь переживает его самые горькие моменты и заново делает свой выбор.

Дракула же – это метафора того вызова, что ждет нас в лабиринтах истории; он – воплощение вечных опасностей, подстерегающих нас на тех дорогах, где мы ищем наше подлинное «я»; он – олицетворение темных сторон опыта, с которыми сталкивается каждый человек, ищущий подлинных знаний о мире; он, наконец – символ неизбежного риска того приключения, которое мы в просторечье называем «жизнью».

Может быть, поэтому его смерть, описанная одной поразительной фразой – как он «падал, запрокинувшись назад» - не кажется мне последней и окончательной реальностью? Может быть, это все потому, что Дракула для меня – обитатель волшебной Румынии? Может быть, это все потому, что Костова убедила меня, что волшебная Румыния присутствует в ее тексте – она мерцает через те предметы, места и документы, которые видел Дракула тогда и которые можем увидеть сейчас мы? Может быть, это все потому, что я верю, что каждый, прикоснувшийся к ним в реальности, начнет тем самым долгое загадочное путешествие, вступит в пределы шаманской карты? А, вступив, обнаружит, что Дракула снова жив?

***

В 19 веке было модно описывать свои эмоциональные переживания от книг. Считалось, что тем богаче и нетривиальнее эмоциональная реакция человека на прочитанное, тем сложнее его душевная организация. Времена изменились. Сейчас фетишем стала объективность. Уж к чему-чему, а к ней мои способности плохи! Не помогает даже образование. Потому я лишь изредка позволяю себе высказывать свое мнение. И, в завершение, я снова и снова оговариваюсь: я не писала рецензии.

Я лишь рассказала, в чем причина того, что, читая роман Костовой, я получила невыразимое, глубокое, истинное удовольствие.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Комментариев: 1
  1. О чем вы вообще? Какой такой скрытый смысл? Это роман, историко-приключенческий роман. Нет там никаких намеков и улыбок автора между строк. Нарочитый, искусственный, насквозь поверхностный, автор не только не потрудилась хотя бы старые фотографии Снагова посмотреть, ощущение такое, что все факты, о которых она упоминает, ей известны лишь со слов других. Путаница в датах, в деталях - это не улыбка автора, а неприятная небрежность. В общем, этот роман действительно напоминает "Код да Винчи"

Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)