ГОЛЕМ
Тупик

Тупик

Стефан ГРАБИНСКИЙ

ТУПИК

   Поздней осенью в пассажирском поезде на Гронь толчея невыносимая: купе заполнены до отказа, душно и жарко. Из-за нехватки мест не отличишь, где какой класс: сидят или стоят везде – лишь бы пристроиться, порой без всякого на то права. Лампы тускло освещают поникшие головы, утомленные, измятые лица. Кисловатый табачный дым длинными серыми полосами тянется по коридорам, клубится в проемах окон. Монотонный стук колес усыпляет, отбивая мерный такт дремоте. Так-так-так… Так-так-так…

   Лишь в одном отделении третьего класса, в пятом от конца вагоне, оживленно; компания подобралась говорливая, бодрая, интересная. Общим вниманием завладел низенький горбатый человечек в форме путейца, видно, простой служащий, он что-то рассказывал, помогая себе очень пластичной и экспрессивной жестикуляцией. Слушатели не сводили с него глаз; кое-кто из сидевших далеко протиснулся поближе, чтобы лучше слышать; любопытные высунулись из-за стенки соседнего отделения.

   Железнодорожник говорил. В блеклом свете лампы, вздрагивавшем на стыках рельсов, ритмично покачивалась его голова – большая, странной формы, в космах седых волос. Широкое лицо с неправильной линией носа то бледнело, то краснело от бурного прилива крови: неповторимое, неумолимо-жестокое лицо фанатика. Глаза, рассеянно скользившие по слушателям, горели упорной, годами взлелеянной одной-единственной мыслью. Мгновениями этот человек хорошел до красоты. Казалось, горб исчезал, лицо преображалось, вдохновенные глаза метали сапфировое пламя, и тогда весь облик карлика дышал благородством, завораживал. Но, воодушевление гасло, чары рассеивались, и перед слушателями снова сидел обыкновенный человек в железнодорожной блузе – хоть и умелый рассказчик, но очень уж уродливый.

   Профессор Рышпанс, худой, высокий господин в светло-сером костюме, с моноклем в глазу, извиняясь на каждом шагу, пытался пробраться через отделение и вдруг задержался, внимательно вглядываясь в рассказчика. Возможно, что-то в речи путейца привлекло его внимание. Он остановился, оперся о железную консоль перегородки и прислушался.

   – Уж поверьте, господа, – говорил путеец, – в последнее время, и в самом деле, участились загадочные случаи на железной дороге. Все это, как представляется, имеет некую цель, с неумолимой последовательностью ведет к своему предначертанию.

   Он помолчал, выбил трубку и спросил:

   – А про "вагон смеха", уважаемые господа, вам не доводилось слышать?

   – И в самом деле, – вмешался профессор, – в прошлом году что-то мелькало в газетах, да я не придал значения, решил – обычные россказни, очередная журналистская штучка.

   – Какое там, сударь! – пылко возразил железнодорожник, обратившись к новому слушателю. – Ничего себе штучка! Чистейшая правда, факт, подтвержденный многими очевидцами. Я сам разговаривал с людьми из этого вагона. Они после поездки проболели чуть не месяц. – Расскажите, пожалуйста, подробней, – раздался чей-то голос. – Интересная история!

   – Да не просто интересная, а веселая, – уточнил карлик, встряхнув своей львиной гривой. – Так вот, история такова: год назад какой-то увеселительный вагон втерся в общество солидных и серьезных коллег и куролесил в дороге две с лишком недели на потеху и на горе людям. Потеха, правда, оказалась весьма сомнительного свойства, смахивала порой на издевательство: пассажир, попавший в этот вагон, сразу же приходил в превосходное настроение, вскорости сменявшееся буйным весельем. Словно вдохнув веселящего газа, люди принимались хохотать без всякого повода, в полном смысле слова за животики держались, слезами обливались; в конце концов смех доходил до страшного пароксизма: у пассажиров от дьявольской радости начинались конвульсии, они как безумные бросались на стенки, не переставая реготать, точно стадо животных, от хохота захлебывались пеной. На каждой станции приходилось выносить кое-кого из несчастных счастливцев, не то они просто умерли бы со смеху.

   – Ну а как реагировало ваше начальство? – спросил, воспользовавшись паузой, инженер Знеславский, приземистый крепыш с энергичным профилем.

   – Поначалу эти господа думали, все дело, мол, в психической эпидемии, и люди просто заражаются друг от друга. Только вот случаи веселья повторялись ежедневно да к тому же все в том вагоне, но тут одному из железнодорожных врачей пришла в голову гениальная идея. Уверенный, что вагон заражен бациллой смеха, которую он наспех окрестил bacillus ridiculentus или bacillus gelasticus primitivus * , лекарь отдал распоряжение немедля дезинфицировать вагон.

   – Ха-ха-ха! – расхохотался над ухом несравненного говоруна, профессионально задетый сосед, врач из В.

   – Любопытно, какое же дезинфицирующее средство он применил – лизоль или карболку?

   – Ошибаетесь, уважаемый господин, ни то, ни другое. Злополучный вагон облили с крыши до полу специально ad hoc** изобретенным препаратом, упомянутый доктор окрестил свое изобретение lacrima tristis, то есть "слеза печали".

   * Бацилла смеха (лат.) – юмористические определения по образцу медицинской терминологии.

   ** К случаю, кстати (лат.).

   – Хи-хи-хи! – заливалась в углу дама. – Какой вы шутник! Хи-хи-хи! Слезка печали.

   – Именно так, сударыня, – невозмутимо продолжал горбун. – Вскорости после выхода на линию выздоровевшего вагона несколько пассажиров лишили себя жизни выстрелом из револьвера. Эксперименты, подобные такой дезинфекции, не минуют бесследно, отмщения не избежать, сударыня, – заключил он, грустно покачав головой. – Да, да, радикализм в подобных случаях вреден для здоровья.

   На мгновение возникла пауза.

   – Ну, а через несколько месяцев, – продолжил свою байку путеец, – по стране разошлись панические слухи о появлении "трансформирующего вагона" – carrus transformans, как назвал его некий филолог, сдается, тоже жертва нового бедствия. В один прекрасный день во внешности нескольких десятков пассажиров, совершивших поездку в том самом роковом вагоне, произошли странные перемены. Многочисленные родственники, друзья и знакомые были ошеломлены бросившимися им на шею индивидами, прибывшими указанным поездом. Жена судьи, молодая, привлекательная брюнетка, с ужасом отталкивала от себя тучного господина с обширной лысиной, утверждавшего, что он ее муж. Девица В., красивая восемнадцатилетняя блондинка, билась в истерике в объятиях седенького, как лунь, подагрического старичка, поднесшего ей на правах жениха букет азалий. И, наоборот, пани советница, дама в возрасте, приятно изумилась встрече с элегантным молодым человеком, апелляционным советником и своим супругом, чудесным образом посвежевшим на сорок с лишним лет.

   В городе при известии о таких чудесах началась небывалая шумиха – только и разговору было, что о таинственных метаморфозах. Через месяц новая сенсация: все чудесно преобразившиеся дамы и господа понемногу обрели свой обычный облик – дарованную судьбой внешность.

   – А вагон тоже обеззараживали? – что-то уж очень озабоченно поинтересовалась одна дама.

   – Нет, сударыня, на сей раз пренебрегли. Напротив, дирекция окружила вагон особой заботой, ведь железная дорога могла заработать колоссальные прибыли. Выпустили даже специальные билеты только в этот вагон – так называемые трансформационные билеты. Спрос, само собой разумеется, был огромный. Первыми за билетами ринулись старушки, некрасивые вдовы и старые девы. Кандидатки добровольно набивали цену, платили втрое, вчетверо дороже, подкупали служащих, проводников и даже носильщиков. В вагоне, у вагона и под вагоном разыгрывались душераздирающие сцены, порой доходило до потасовок. А однажды энное количество девиц зрелого возраста в приключившейся давке испустили дух. Страшный пример, однако, никого не обескуражил и не умерил страсти к омоложению; кровопролитные бои продолжались. И только сам чудо-вагон положил конец воцарившейся сумятице: после двух недель бурной трансформационной деятельности он как-то вдруг и разом прекратил свои волшебные манипуляции. Станции вернулись к серым будням, а толпы разгоряченных старушек и старичков схлынули к своим домашним очагам и перинам.

   Рассказчик умолк и под гомон веселых голосов, под смех и шуточки на пикантную тему украдкой выбрался из купе.

   Рышпанс тенью последовал за ним. Его заинтересовал путеец в заштопанной на локтях блузе, говоривший хорошим литературным языком, правильнее, чем иной интеллигент; таинственный ток симпатии привлекал его к этому оригиналу. В коридоре первого класса профессор слегка прикоснулся к его руке:

   – Извините, сударь. Не могу ли я поговорить с вами?

   Горбун с готовностью улыбнулся:

   – Разумеется. Даже найдется местечко, чтобы спокойно побеседовать. Здесь, в вагоне, я знаю все закоулочки.

   И он увлек профессора за собой, свернул налево, где коридорчик из отделения вел в тамбур. В коридорчике, как ни странно, никого не было. Железнодорожник показал профессору на стену последнего отделения:

   – Видите, сударь, тот карнизик наверху? Замаскированный замОк – тайный приют для высоких путейских чинов на всякий непредвиденный случай. Вот мы этот уголок и обследуем.

   Он сдвинул карниз, достал из кармана кондукторский ключ, вложил в скважину и повернул. Вверх мягко скользнула стальная штора, и открылось маленькое, прекрасно оборудованное купе.

   – Пожалуйста, входите, – пригласил странный человечек.

   И вот они сидят на мягких подушках, изолированные от шума и тесноты вагона опущенной шторой.

   Железнодорожный служащий выжидательно смотрел на профессора. Рышпанс не спешил заводить разговор. Нахмурился, сильнее сжал в глазу монокль и задумался. Немного погодя заговорил, не глядя на собеседника:

   – Меня поразил контраст между юмористическим вашим рассказом и весьма серьезным предисловием к нему. Насколько я понял, в последнее время на железной дороге участились загадочные явления, кажется, по вашему мнению, ведущие к определенной цели. Если я правильно уловил тон, вы сказали это вполне серьезно; у меня сложилось впечатление, вы серьезно относитесь к неким сокровенным целям и считаете их не только вескими, но предопределенными.

   Лицо горбуна осветилось таинственной улыбкой:

   – И вы, сударь, не ошиблись… Контраст исчезнет, если оные "веселые" штучки расценивать как глумление, вызов, провокацию, как прелюдию к иным, более серьезным явлениям, – например к пробе сил неизвестной освобожденной энергии.

   – All right!* – хмыкнул профессор. – Du sublime au ridicule il n'y a qu' un pas**. Так я и понял. Иначе вряд ли начал бы разговор.

   * Правильно! (англ.).

   ** От великого до смешного один шаг (франц.).

   – Вы из числа немногих исключений; до сих пор в поезде я обнаружил всего семь человек, понявших более глубокий смысл подобных казусов и согласных вместе со мной отправиться в лабиринт возможных последствий. Не найду ли я в вас восьмого добровольца?

   – Все зависит от объяснений, которые вы обещали мне дать.

   – Разумеется. Для того мы здесь и уединились. Перво-наперво, сударь, вы должны знать, что таинственные вагоны вышли на линию прямо из т у п и к а.

   – Что это значит?

   – Это значит, перед пуском их в эксплуатацию они довольно долго отдыхали в т у п и к е и буквально пропитались особыми флюидами тех мест.

   – Не понимаю. Прежде всего, объясните, что такое тупик?

   – Боковая, заброшенная и презираемая всеми ветка, одинокий побег рельсов длиной в пятьдесят – сто метров, без выхода, не связанный с другими путями, упирается в искусственную насыпь, навсегда замкнутый шлагбаумом. Засохшая ветвь зеленого дерева, обрубок искалеченной руки...

   Глубоко, трагически-лирично прозвучали слова путейца. Профессор посмотрел на него с удивлением.

   – Представьте себе полное запустение. Ржавые рельсы поросли сорняком; буйные полевые травы, лебеда, дикая ромашка, чертополох. Одинокая, мертвая железнодорожная стрелка с разбитым фонарем, который не зажигают по ночам. Да и зачем? Ведь путь закрыт; далее ста метров не уедешь. Неподалеку на линиях неугомонное движение локомотивов – кипит жизнь, пульсируют железнодорожные артерии. Здесь – всегда тишина. Лишь изредка забредет маневровый паровоз, ненадолго оставят отцепленный вагон; или перегонят на отдых отслуживший свое вагон – вкатится он тяжко, лениво и, онемев, застрянет здесь на многие месяцы, а то и годы. На обветшалой крыше птица совьет гнездо и выведет птенцов, в щелях на полу укоренятся травы, пробьется ивовый побег. Над полотном проржавелых рельсов раскинет вывихнутые руки вышедший из строя семафор, да так и замрет, благословляя вечную печаль покинутости…

   Голос рассказчика дрогнул. Профессор почувствовал его волнение; глубокое чувство удивляло и трогало. Но откуда такое чувство?

   – Я могу понять, – начал Рышпанс, помолчав, – поэзию тупика, то есть безвыходности... но, хоть убейте, ума не приложу, что порождает явления, о коих вы говорили.

   – В поэзии тупикового мрачного одиночества – неизбывная тоска, тоска по бесконечным далям, недоступным из-за ограничительной насыпи, из-за вечно закрытого шлагбаума. Совсем рядом мчатся поезда, в бескрайний прекрасный мир устремляются машины – здесь барьер, глухой предел, поставленный насыпью. Т о с к а о б е з д о л е н н о с т и . Понимаете? Тоска без надежды на самореализацию порождает ущербность, питающую самое себя, пока могучим усилием она не одолеет ту счастливую действительность… успехов и привилегий. Так рождаются потаенные силы, годами накапливается невзысканная их мощь. И кто знает, не обернется ли она стихией? И тогда превозможет будни, устремится к целям высоким, более прекрасным, чем сама жизнь. У с т р е м и т с я д а л ее з а е е п р е д е л ы ...

   – Скажите, пожалуйста, а где же находится именно этот тупик? Ведь вы, разумеется, имели в виду определенную ветку?

   – Гм, – ухмыльнулся горбун, – как бы вам объяснить... Некий тупик, естественно, послужил исходным пунктом. Ведь тупиков очень много на любой станции. Поэтому тот или иной – не все ли едино.

   – Я имею в виду тупик, откуда вышли на линию наши вагоны.

   Горбун нетерпеливо покачал головой:

   – Мы с вами не понимаем друг друга. Кто знает, возможно, таинственные пути есть повсюду? Да, их надо найти, почувствовать, отыскать – попасть на них, привыкнуть к новой колее. А такое пока удалось лишь одному человеку…

   Он умолк, глянул на профессора мерцающим фиалковым взглядом.

   – И кому же? – задумчиво спросил тот.

   – Некоему Вюру. Вавжинец Вюр, горбун, обиженный природой, служащий железной дороги, ныне – король тупиков, их мятежная, тоскующая по свободе душа!

   – Понимаю, – прошептал Рышпанс.

   – Да, путеец Вюр, – страстно продолжал горбун, – некогда ученый, мыслитель, философ, по иронии судьбы заброшенный на рельсы презренного тупика, добровольный страж забытых путей, их посланник…

   Они поднялись, намереваясь выйти. Рышпанс протянул руку Вюру.

   – Я согласен, – твердо произнес он.

   Штора поднялась, они вышли в коридор.

   – До скорого свидания, – попрощался горбун. – Отправляюсь на охоту за душами. Еще три вагона…

   И он исчез за дверью в следующий вагон.

   Профессор задумчиво подошел к окну, срезал кончик сигары и закурил.

   За окнами не видно ни зги. Только огни поезда летучим дозором скользили по склонам насыпи, высвечивая пространство прорезями окон; поезд мчался пустынными лугами и пастбищами…

   К профессору подошел с просьбой прикурить сосед по купе. Рышпанс стряхнул с сигары пепел и вежливо протянул незнакомцу.

   – Благодарю. Инженер Знеславский.

   Завязался разговор.

   – Вы не обратили внимания, как неожиданно опустели вагоны? – спросил инженер, осмотревшись вокруг. – В коридоре вообще никого нет. Я заглянул в два отделения: к вящему моему удовольствию, много свободных мест.

   – Интересно, – подхватил Рышпанс, – а как в других классах?

   – Можно проверить.

   И они прошли через несколько вагонов к хвосту поезда. Пассажиров и в самом деле осталось значительно меньше.

   – Странно, – заметил профессор, – еще полчаса назад и яблоку негде было упасть, а поезд останавливался всего один раз.

   – Да, очевидно, на этой станции все и вышли. Сразу все, да еще на маленькой станции, – скорее даже на полустанке… Странно, – согласился Знеславский.

   Профессор и Знеславский сели на лавке во втором классе. У окна вполголоса разговаривали двое мужчин.

   – Знаете, сударь, – беспокоился чиновник чопорного вида, – я просто не могу не сойти с поезда, не понимаю, в чем дело...

   – И со мной то же самое! – ответил второй пассажир. – Мне тоже хочется выйти. Хотя и глупо как-то. Я сегодня обязательно должен быть в Зашумье, и билет туда, а все-таки сойду на ближайшей станции, дождусь утреннего поезда. Вот ведь нелепость, да и времени жаль!

   – Высадимся вместе, хотя мне тоже не с руки. Опоздаю в присутствие на несколько часов. Да ничего не поделаешь. Этим поездом не поеду.

   – Извините, – вмешался инженер. – А что, собственно, господа, вынуждает вас прервать поездку?

   – Трудно сказать, – ответил чиновник. – Вряд ли определишь – какое-то беспокойство…

   – Пожалуй, нечто вроде приказа, – попытался объяснить его спутник.

   – Возможно, вы чего-то боитесь? – насмешливо заметил Рышпанс.

   – Вполне возможно, – спокойно согласился первый. – Но я вовсе не стыжусь. Чувство, вынуждающее меня сойти, столь своеобразно, столь sui generis * , что ничего общего не имеет с обычным страхом.

   * В своем роде (лат.).

   Знеславский многозначительно взглянул на профессора.

   – Не пройти ли нам дальше?

   Через минуту они оказались в почти свободном отделении третьего класса. Сигарный дым клубился у потолка. На скамьях сидели трое мужчин и две женщины. Одна – молодая, пригожая горожанка – говорила соседке:

   – Странная эта госпожа Зетульская! Ехала со мной в Жупник, а вышла раньше, не доехав четыре мили до места.

   – И не сказала почему? – спросила вторая.

   – Да говорила, только сдается мне, дело вовсе не в том. Плохо, мол, себя чувствует. Бог знает, с чего ей так приспичило?

   – А вы обратили внимание, как эти господа – они еще в Гроне назавтра утром развлекаться собирались – вдруг поспешили выйти уже в Пытоме? После Туроня притихли, забеспокоились, по вагону туда-сюда забегали, а чуть поезд остановился, их словно вымело. Знаете, сударыня, честно говоря, и мне как-то не по себе…

   В соседнем вагоне инженер и профессор застали явно обеспокоенных и взволнованных пассажиров, поспешно достававших из сеток свертки и вещи. Люди с нетерпением выглядывали в окна, толпились у выхода.

   – Черт возьми, что происходит? – пробормотал Рышпанс. – Сплошь интеллигентная публика – дамы и господа…Почему спешат выйти на ближайшей станции? Насколько помню, здесь глухое захолустье.

   – Мягко говоря, – уточнил инженер. – Дрогичин просто полустанок в чистом поле – настоящий медвежий угол. Станция, почта, полицейский участок. Н-да, интересно! И что они собираются ночью там делать?

   Он взглянул на часы:

   – Второй час…

   – Н-да, н-да… – покачал головой профессор. – Я вдруг вспомнил любопытные выкладки одного психолога, изучавшего статистику потерь в железнодорожных катастрофах.

   – И к каким же выводам он пришел?

   – По его подсчетам, людей погибает намного меньше, чем можно было бы ожидать. Статистика доказывает – в поездах, попавших в катастрофу, всегда оказывается значительно меньше, чем обычно, пассажиров. По всей видимости, люди выходили заранее или вообще отказывались от поездки в роковом поезде. Одних перед самым отъездом задерживали непредвиденные дела, другие внезапно заболевали, порой даже надолго.

   – Понятно, – задумался Знеславский, – похоже, все зависит от того, насколько развит инстинкт самосохранения, выражающийся в разных формах; у одних беспокойство проявляется сильнее, у других меньше. Вы полагаете, здесь происходит нечто подобное?

   – Вряд ли. Просто мне вдруг припомнились эти соображения. Впрочем, если и так, буду рад случаю понаблюдать такой феномен. Вообще-то мне следовало выйти на предыдущей станции, у меня там дела. И вот, видите, еду дальше из чистого любопытства.

   – Похвально, – одобрительно откликнулся инженер, – я тоже не собираюсь покидать, так сказать, свой пост. Хотя, говоря откровенно, меня тоже беспокоит какое-то напряженное ожидание. А вы не испытываете ничего подобного?

   – Ну… пожалуй, нет, – медленно протянул профессор. – Хотя вы правы. Как бы сказать… что-то такое в воздухе: мы все чувствуем себя здесь не вполне естественно. Но у меня это выражается в обостренном интересе к тому, что произойдет далее и произойдет ли что-нибудь вообще.

   – В таком случае мы с вами заодно. И сдается, мы не одиноки. Влияние Вюра, по-моему, очевидно.

   В лице профессора что-то дрогнуло:

   – Значит, и вы знаете этого человека?

   – Разумеется. Я сразу понял, что вы его сторонник. Да здравствует б р а т с т в о т у п и к о в о г о п у т и !

   Восклицание инженера прервал скрежет тормозов: поезд остановился у вокзала. Из вагонов высыпали толпы пассажиров. В свете станционных ламп виднелись удивленные лица дежурного и единственного на полустанке стрелочника, наблюдавших столь необычный в Дрогичине наплыв приезжих.

   – Пан начальник, – смиренно заискивал элегантный господин в цилиндре, – не найдется ли где переночевать?

   – Разве что на блокировочном посту, прямо на полу, если вам угодно, – отвечал вместо начальника стрелочник.

   – С ночлегом худо, уважаемая госпожа, – объяснял начальник даме в горностаях. – До ближайшей деревни два часа пути.

   – Господи Иисусе! Куда же мы попали? – жаловался в толпе высокий женский голосок.

   – Поезд отправляется! – нетерпеливо скомандовал дежурный.

   – Отправляется! Отправляется! – неуверенно повторили в темноте два-три голоса.

   Поезд медленно набирал скорость. Станция уже проплывала мимо и таяла в ночном мраке, когда Знеславский, стоявший у окна, указал профессору на кучку людей неподалеку от перрона:

   – Видите – вон те, налево, у стены?

   – Разумеется, это кондуктора из нашего поезда!

   – Ха-ха-ха!.. – засмеялся инженер. – Господин профессор, periculum in mora! * Крысы бегут с корабля. Плохой знак!

   * Промедление смерти подобно! (лат.)

   – Ха-ха-ха! – вторил ему профессор. – Поезд без кондукторов! Эх, погуляем же мы по вагонам!

   – Ну, не так уж плохо все обстоит, – уточнил Знеславский. – Двое кондукторов остались с нами. Вон один закрывает купе, а второго я видел в момент отправления – вскочил на подножку.

   – Это адепты Вюра, – засмеялся Рышпанс. – Хорошо бы убедиться, сколько пассажиров осталось в поезде.

   Они прошли несколько вагонов. В одном застали аскетического склада монаха, погруженного в молитву, в другом – двоих тщательно выбритых мужчин, похожих на актеров; остальные вагоны зияли пустотой. В коридоре около отделения второго класса вертелось несколько человек с чемоданами: беспокойные глаза, нервные движения – крайняя степень возбуждения.

   – Намеревались, по-видимому, выйти в Дрогичине, – предположил инженер, – да в последнюю минуту раздумали.

   – А теперь жалеют, – досказал Рышпанс.

   В этот момент в вагоне появился горбатый страж тупика. Его лицо светилось зловещей дьявольской улыбкой. За ним гуськом вошло еще несколько пассажиров. Проходя мимо профессора и его собеседника, Вюр приветствовал их как добрый знакомый.

   – Смотр закончен. Прошу за мной.

   В конце коридора раздался женский крик. Все оглянулись: какой-то пассажир выскочил в открытую дверь.

   – Он упал или сам выскочил?

   Словно в ответ в черную пропасть прыгнул еще один человек, за ним – третий, и в бегущую черноту на полном ходу бросились все панически настроенные.

   – С ума они посходили? – спросил кто-то. – Прыгать с поезда на полном ходу! Ну и ну…

   – Очень уж на землю приспичило, – иронизировал инженер.

   И, не думая больше о случившемся, все вернулись в отделение, где уже находился страж тупиковых путей. Кроме Вюра, профессор и инженер застали десять человек, среди них двух кондукторов и трех женщин. Все уселись на лавках, не спуская глаз с горбатого железнодорожника, который стоял перед ними.

   – Дамы и господа! – начал он, окинув присутствующих пламенным взором. – Нас, вместе со мной, тринадцать человек. Роковое число! Нет, ошибка, вместе с машинистом нас четырнадцать, он тоже мой человек. Да, нас всего-то… но мне и этого хватит…

   Последние слова он пробормотал вполголоса, для одного себя, и замолчал. Лишь гудели рельсы да перестукивались колеса.

   – Дамы и господа! – продолжил Вюр. – Наступила торжественная минута: неутолимая жажда жизни, движения наконец-то будет утолена. Поезд принадлежит только нам – и безраздельно нам; организм поезда целиком очищен от чуждых, инертных или враждебных стихий. С нами лишь одна жестокая стихия тупикового пути и его мощь. Эта мощь незамедлительно явит себя. Кто не готов, пусть вовремя отступит; через несколько минут будет поздно. За вашу жизнь и безопасность я ручаюсь. Дверь открыта, пространство манит… Итак? – Он окинул всех пытливым взглядом. – Итак, слабонервных нет?

   Ему ответило молчание – глубокое молчание, пульсирующее учащенным дыханием двенадцати человек.

   Вюр торжествующе усмехнулся:

   – Прекрасно. Все остаются по доброй воле, каждый сам отвечает за свой шаг.

   Пассажиры молчали. Беспокойные, лихорадочные глаза впились в стража тупиков. Одна из женщин вдруг начала истерически смеяться, Вюр взглянул строго и холодно – она умолкла. Вюр извлек из-за пазухи четырехугольный картон с картой.

   – Вот наш путь до сих пор, – он показал на карте черную двойную линию. – Здесь справа точка – это Дрогичин, мы только что его миновали; вторая точка вверху, побольше, – Гронь, конечная станция на этом отрезке железной дороги. Но мы туда не доедем – нам Гронь не нужен.

   Он прервал объяснения, внимательно рассматривая карту. Слушателям сделалось не по себе. Слова Вюра свинцовой тяжестью ложились на душу.

   – Здесь, налево, – продолжал он объяснения, передвинув указательный палец, – цветет пунцовая линия. Видите, этот путь удаляется от главной железной дороги? Это – л и н и я т у п и к а. Сюда мы и свернем…

   Он снова замолк, изучая кровавую ленту.

   Гулко стучали колеса, освобожденные от земных пут: поезд удвоил скорость и с неистовой яростью пожирал пространство.

   Вюр продолжал:

   – Мы приблизились к апогею. Пусть каждый поудобнее сядет или лучше ляжет. Так… хорошо. – Он внимательно оглядел пассажиров, безропотно исполнивших его распоряжения. – Можно начинать. Внимание!..

   Раздался адский грохот сокрушаемых вагонов, бешеный лязг кореженного железа, визг и скрежет болтов, буферов, звяканье цепей и разогнавшихся колес. С оглушительным треском в щепу крошились скамейки, выворачивались и рушились потолки, полы и стены, лопались трубы, резервуары, звенели провода, застонал отчаянный гудок локомотива…

   Внезапно все смолкло, словно поглощенное самой землею, и зазвучал величественный, могучий, беспредельный гул…

   И весь мир на долгое, долгое время погрузился в это гулкое извечное бытие, и, казалось, грозную песнь играют все земные водопады, и беспредельностью листвы шелестят все земные дерева… Потом все утихло, и над миром воцарилась великая тишина мрака. В пространствах немых и мертвых простерлись чьи-то невидимые ласковые руки и успокаивали, и утишали вечную печаль… И под нежной их лаской набежали мягким руном легкие волны, убаюкали, навеяли сон… Сладостный, тихий сон…

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Профессор очнулся, недоуменно осмотрелся и обнаружил, что находится один в купе. Все вокруг сделалось неизъяснимо чуждым – необычным, неведомым, с чем еще только предстояло освоиться. К чуждому, однако, не так-то просто оказалось приспособиться – приходилось привыкать, что называется, ощупью. Похоже, оставался один выход – сменить "точку и угол зрения" на вещи. Рышпанс испытывал ощущение человека, выходящего к дневному свету после длительного путешествия по туннелю не менее мили длиной. Он протирал ослепленные темнотой глаза, как бы снимая мрак, заслонивший виденное ранее. Возвращалась память…

   В мыслях одна за другой сменялись картины воспоминаний, предварившие… самое последнее: страшный гром, грохот, внезапный, заглушивший все впечатления удар…

   – Значит, катастрофа! – мелькнуло неопределенно.

   Профессор внимательно осмотрел себя, провел рукой по лицу, по голове – все в порядке! Никаких следов крови, никакой боли.

   – Cogito – ergo sum! * – заключил он.

   * Мыслю, следовательно, существую! (лат.).

   Захотелось встать и походить по купе. Профессор опустил ноги и… повис в нескольких дюймах над полом.

   – В чем дело? – пробормотал он удивленно. – Откуда невесомость? Чувствую себя легким, как перышко.

   И он поднялся вверх под самый потолок.

   – А где же остальные? – вспомнил он и опустился около входа в соседнее отделение.

   И тут же натолкнулся на инженера, тоже парящего в нескольких сантиметрах над полом. Инженер от всего сердца пожал ему руку.

   – Приветствую вас, сударь! Я вижу, вы тоже в разладе с законом тяготения?

   – Ничего не поделаешь… – покорно вздохнул Рышпанс. – Вы не ранены?

   – Боже сохрани! – заверил Знеславский. – Жив и здоров. Только что п р о с н у л с я.

   – Ничего себе – п р о б у ж д е н и е. Хотелось бы сориентироваться, где мы, собственно, находимся?

   – Я бы тоже не прочь кое-что выяснить. Мчимся, по-моему, с головокружительной скоростью.

   Они выглянули в окно. Ничего не видно. Пустота. Лишь мощный холодный поток овевал вагон – поезд неистово мчался в пространстве.

   – Странно, – заметил Рышпанс. – Ничего не видно. Повсюду пустота – вверху, внизу, впереди…

   – Вот так феномен! Вроде сейчас день – светло, а нет ни солнца, ни тумана…

   – Мы словно плывем… Который теперь час?

   Оба взглянули на часы. Инженер поднял глаза на профессора и встретил такой же недоуменный взгляд.

   – Не понимаю… Цифры слились в сплошную черную волнистую линию…

   – И безумные стрелки плывут по ней, ничего не означая…

   – Волны вечного бытия набегают одна за другой, без начала и конца…

   – Нет больше времени…

   – Посмотрите! – воскликнул Знеславский, показывая на противоположную стену вагона. – Через стену виден монах-аскет, помните, из наших единомышленников?

   – Да, брат Юзеф, кармелит. Я с ним разговаривал. Вот и он нас заметил, улыбается и делает нам знаки. Что за парадоксальное явление! Стена прозрачна, словно стекло.

   – Непрозрачности тел больше не существует, – сделал вывод инженер.

   – Кажется, с непроницаемостью дело обстоит не лучше, – ответил Рышпанс, свободно проходя сквозь стену в другое отделение.

   – В самом деле, – подтвердил Знеславский, следуя за ним.

   Так они миновали несколько перегородок и в третьем вагоне приветствовали брата Юзефа.

   Кармелит только что закончил "утреннюю" молитву и, укрепив душу, всем сердцем радовался встрече.

   – Неисповедимы пути Господни! – говорил он, вознеся горе глубокие, задумчивые глаза. – Мы переживаем удивительные минуты: чудесное пробуждение. Хвала Предвечному! Где же остальные братья?

   – Мы здесь, – раздалось со всех сторон, и через стены вагонов проникли десять человек. Люди самых разных профессий и общественного положения, среди них машинист и три женщины. Все невольно оглядывались в поисках Вюра.

   – Нас тринадцать человек, – начал худой, с острыми чертами лица юноша. – Я не вижу мастера Вюра.

   – Мастера Вюра здесь нет, – торжественно и сосредоточенно произнес брат Юзеф. – Здесь путевого сторожа Вюра не ищите. Загляните, братья, глубже в души свои. И, быть может, обнаружите его.

   Все молчали. И лица осветились дивным спокойствием, и они читали друг у друга в душах и проницали друг друга чудесным ясновидением.

   – Братья, – начал монах, – телесная оболочка дана нам снова лишь на краткое мгновение, вскоре мы расстанемся с ней навсегда. И тогда каждый из нас направится по пути, предначертанному ему судьбой и записанному от правеков в книге судеб; каждый устремится своим путем, за свою черту, обозначенную им самим еще на том берегу. Повсюду с любовью ожидают нас многочисленные наши братья. Но прежде чем разойтись, послушайте голос того мира, где еще столь недавно пребывали и мы. Я прочитаю вам нечто, написанное десять дней назад по земному времени.

   Брат Юзеф с тихим шелестом раскрыл газету и прочитал глубоким, взволнованным голосом:

   – "В., 15 ноября 1950 года.

   З а г а д о ч н а я к а т а с т р о ф а

   На железнодорожной линии Залесная-Гронь вчера, в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое ноября сего года, произошла загадочная катастрофа, обстоятельств коей до сих пор не удалось выяснить. Речь идет о судьбе пассажирского поезда номер двадцать, потерпевшего аварию между двумя и тремя часами ночи. Катастрофе предшествовали странные явления. Пассажиры, будто предчувствуя опасность, почти все покинули поезд на станциях и полустанках еще до места рокового происшествия, хотя все намеревались ехать значительно дальше; железнодорожные власти на станциях пытались расспросить о причинах столь неожиданной поспешности, однако, пассажиры отвечали неохотно, явно избегая как-либо интерпретировать свои странные поступки. Совсем уж необъясним факт, что в Дрогичине поезд покинули почти все кондуктора – эти люди предпочли понести суровое наказание и лишиться работы, лишь бы не оставаться в поезде; только трое из всего обслуживающего персонала выполнили свой долг до конца. Из Дрогичина поезд ушел почти пустой. Несколько человек из нерешительных, в последнюю минуту замешкавшихся, пятнадцать минут спустя выскочили из вагона на полном ходу и чудом избежали гибели. Около четырех часов утра они добрались до Дрогичина пешком. Они – свидетели последних мгновений перед роковой катастрофой, разразившейся несколькими минутами позже…

   Около пяти утра из железнодорожной будки обходчика Золы, в пяти километрах за Дрогичином, поступил первый сигнал тревоги. Начальник станции сел на дрезину и через полчаса добрался до места происшествия, где уже собралась комиссия из Раквы.

   Странную картину застали прибывшие. В поле, в нескольких сотнях метров за будкой обходчика, на рельсах стоял неполный состав: два задних вагона, совершенно не пострадавших, затем разрыв длиной приблизительно в три вагона и снова два не пострадавших вагона, соединенных цепью, далее отсутствовал один вагон, а впереди стоял тендер: самого же локомотива не было. На путях, в вагонах и в других местах следов крови не обнаружено, нет ни раненых, ни убитых. Вагоны абсолютно пусты и безмолвны; оставшиеся в поезде пассажиры исчезли; вагоны, стоявшие на рельсах, не повреждены…

   Все подробности зафиксированы на месте происшествия и переданы в дирекцию железных дорог. Дело представляется загадочным, и в управлении железных дорог на быстрое выяснение обстоятельств происшествия не надеются…"

   Кармелит отложил газету, помолчал и зачитал другое сообщение:

   "В., 25 ноября 1950 года.

   С е н с а ц и о н н ы е п о д р о б н о с т и о ж ел е з н о д о р о ж н о й к а т а с т р о ф е , имевшей место 15 ноября сего года.

   Загадочные события, разыгравшиеся 15 ноября сего года на линии за станцией Дрогичин, до сих пор не удалось выяснить. Более того, происшедшее вызывает тревожное недоумение, ибо загадочность не рассеивается, напротив, покров таинственности становится непроницаем.

   Сегодня мы получили удивительнейшие известия об имевшей место катастрофе, которые окончательно затемняют дело и порождают серьезные, далеко идущие гипотезы. Вот что сообщается в телеграммах, поступивших из компетентных источников.

   Сегодня, 25 ноября 1950 года, рано утром на железнодорожном пути, где десять дней назад произошла катастрофа, вдруг появились вагоны пассажирского поезда номер двадцать, отсутствие которых комиссия констатировала в день аварии. Следует отметить, что вагоны появились на пути не сцепленные вместе, а группами в следующем порядке: один, два или три вагона на тех отрезках железнодорожного пути, где 15 ноября было зафиксировано исчезновение именно этих вагонов. Впереди первого вагона, перед тендером, появился локомотив без всяких повреждений.

   Испуганные внезапным явлением, железнодорожные рабочие поначалу не смели приблизиться к вагонам, считая их призраками или своеобразным миражем. Однако, убедившись, что вагоны вполне материальны, люди отважились войти.

   Здесь их глазам предстала ужасная картина. В одном отделении находились трупы тринадцати человек, лежавших или сидевших на лавках. Причину смерти установить не удалось. Погибшие не ранены, не изувечены, нет следов отравления или удушья. Загадка гибели этих людей, вероятнее всего, навсегда останется тайной.

   Из тринадцати погибших пока удалось установить личности шести человек: брата Юзефа Зыгвульского, кармелита, автора нескольких серьезных мистических трактатов; профессора Рышпанса, знаменитого психолога; инженера Знеславского, весьма ценимого изобретателя; машиниста поезда Ствоша и двух кондукторов. Имена остальных пока не известны…

   Слух о небывалом таинственном происшествии потряс всю страну. В прессе уже появились многочисленные, порой весьма серьезные интерпретации и комментарии. Многие считают происшествие не "железнодорожной катастрофой" – такое определение, по их мнению, в корне неверно и наивно.

   Общество психологических исследований планирует цикл лекций выдающихся психологов и психиатров.

   Итак, случившееся, вероятней всего, на многие годы определит развитие науки, открывая перед нею новые, неведомые горизонты…"

  

   Брат Юзеф закончил и едва слышным голосом обратился к соратникам:

   – Братья! Минута расставания наступила. Наша телесная оболочка распадается…

   – Мы преступили рубеж жизни и смерти… – далеким эхом отозвался голос профессора. – Дабы войти в действительность высшего порядка…

   Стены вагонов рассеивались… Плавно снимались зыбкие чаши крыш, уплывали в пространство эфемерные геометрические формы площадок, тамбуров, буферов, летучие спирали труб, проводов…

   Прозрачные смутные силуэты братьев бледнели, меркли, размывались в пространстве…

   – Прощайте, братья, прощайте!..

   Голоса затихали, замирали, пока не погасли где-то в межпланетных далях…

Пер. с польского И. Колташевой

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)