ССК 2018
По следу

По следу

Стефан ГРАБИНСКИЙ

ПО СЛЕДУ

Проснулся я усталый, разбитый, свинцовая тяжесть обручем сдавила голову. Взглянул на часы: двенадцать, полдень. Спал непривычно долго.

   В доме полуденная тишина, знойная сонная неподвижность июля. Я один. Старый Ян, как всегда, отправился к соседям насладиться послеобеденной трубочкой и оставил меня на милость провидения.

   С трудом я закинул руки за голову и уставился в потолок: хоть бы что-нибудь припомнить… Чудовищная усталость – руки и ноги будто пудовые гири, нет сил подняться с кушетки.

   По-моему, накануне не случилось ничего особенного, откуда же такая странная слабость? День вроде прошел обычно: просмотрел и подправил кое-какие пейзажи; вечером, при луне, прошелся по улицам, около десяти отправился спать. Вот и все.

   По-видимому, дело в другом. Странно. Неужели заболел? Да нет, не похоже.

   С мозаики на потолке взгляд скользнул на стальной экран, выдвинутый на середину комнаты… Гипноскоп. Весь досуг я посвящал изучению этого загадочного явления – гипноза, даже сделал кое-какие любопытные наблюдения касательно самогипноза. Стоит лишь сосредоточиться на точке в глубине экрана, и я тотчас впадаю в сон, а просыпаюсь в заранее назначенное время.

   Правда, сеансы я уже давненько прекратил, гипноз мне противопоказан – после пробуждения преследует странное ощущение иной локализации, что-то чуждое не дает покоя.

   Вопреки решению, вчера вечером, кажется, я после долгого перерыва почему-то возобновил опыты. Во всяком случае, выдвинутый на середину комнаты экран – обычно он стоит у стены, – по всей видимости, был использован.

   И все же странно, никак не могу вспомнить, состоялся ли вчера сеанс… Так или иначе, но произошло это после возвращения с прогулки, не раньше, – значит, после десяти вечера. Последнее, зафиксированное памятью накануне – я скидываю крылатку и, как всегда, оставляю ее на вешалке. Далее полный провал. По-видимому, нечто вынудило меня прибегнуть к гипнозу, и я не преминул уступить желанию.

   Похоже, именно поэтому я так чудовищно устал. Предположим, но какова специфика этого гипнотического сна? Какая мысль или впечатление превалировали? Меня всегда раздражала напряженная пустота, полная атрофия мозга после пробуждения: ни разу мне не удалось вспомнить хотя бы фрагмент сна.

   А самогипноз нередко давал весьма занимательный эффект. Убедился я в этом совершенно случайно воочию и самым удивительным образом.

   Проснувшись в одно прекрасное утро, я с удивлением обнаружил на подиуме, где стоял мольберт, большую старую статую. Камень местами выветрился и потрескался, но в прекрасных линиях торса угадывался бесспорный артистизм. Каким чудом статуя оказалась в моей мастерской, выяснить не удалось. Первое, что пришло в голову: не знакомые ли подшутили, или Яну взбрело на ум осчастливить меня прекрасными останками этого шедевра? Расспросы не привели ни к чему, знакомые лишь пожимали плечами и посматривали на меня с беспокойством – все ли со мной в порядке.

   Тщательно осмотрев загадочное приобретение, я в конце концов смутно припомнил, что однажды уже видел это изваяние с характерной трагически откинутой головой. Несколько лет тому назад, проходя мимо старого парка где-то на окраине города, я заметил в глубине сада статую с отбитыми руками, едва державшуюся на полуразрушенном постаменте. Изваяние очень понравилось, и я даже носился с мыслью запечатлеть прекрасную статую на холсте. Но вскоре совершенно позабыл о ней.

   Однажды под влиянием гипноза, в то мгновение, когда я уже погружался в сон, но сон еще не вытеснил явь, промелькнуло воспоминание о статуе, возможно, мне захотелось перенести ее к себе. Последняя, почти подсознательная мысль неводом самовнушения погрузилась в темные топи сна и обрела силу категорического приказа. Я пошел и принес.

   Статуя действительно оказалась та самая, давно облюбованная, я убедился в этом, умышленно отправившись гулять к старому парку вскоре после загадочного водворения ее у меня дома. Одичалый парк выглядел как прежде; лишь на месте, где стояло полуразрушенное изваяние, папоротники, высоко раскинув перья султанов, прикрывали зеленой завесой пустой постамент, будто стыдясь белеющей наготы.

   И по сей день не понимаю, как удалось перенести многопудовый каменный торс из парка в мастерскую – тут надобны силы поистине титанические. Видимо, внутренний приказ, некий категорический императив, устраняющий любые сомнения и колебания, абсолютно беспощаден; все силы стократ возрастают, мышцы напрягаются в безумном порыве, дабы исполнить повеление, жгучими письменами запечатленное в тайниках души; некая страшная нервная сила гонит сломя голову через дебри и буреломы, бьет, кромсает, повергает в прах все помехи и преграды и достигает цели – бездыханная, иссякшая, но торжествующая…

   В этом странном происшествии более всего меня насторожило, что мимолетная случайная мысль, мелькнувшая перед сном, перерастает в неодолимое внутреннее веление – неотвратимое, требующее беспрекословного исполнения.

   Я с трудом поднялся с постели и оделся. И вдруг с удивлением обнаружил на себе вечерний костюм вместо домашней рабочей блузы. Возможно, Ян приготовил мне новый сюртук? Помнится, я не оставлял никаких распоряжений на этот счет и в гости не собирался. Или, по мнению Яна, мое домашнее платье совсем заносилось и неприлично даже в будни? Ведь Ян – властный старик, ворчун, а впрочем, добрейший человек!

   Из-за страшной усталости переодеться не хватило сил, и я остался в недавно сшитом, черном, как вороново крыло, сюртуке.

   Мучительная тревога сжала сердце: с того самого момента, когда я проснулся, не давало покоя едва уловимое чувство отвращения; во рту разлилась омерзительная терпкая горечь.

   Я прошелся по комнате – пора избавиться от неприятных ощущений, прийти в себя. Минуя зеркало, взглянул на себя и испугался: мертвенно-бледный, глаза горят фосфорическим огнем, руки самопроизвольно повторяют какие-то судорожные однообразные движения – пальцы нервно будто что-то стряхивают. Уловив этот жест, я овладел собой и сунул руки в карманы. Неужто нервный шок?..

   В прихожей раздалось знакомое покашливание и сопение – это Ян, вернувшись из гостей, посасывал трубку. Он появился с недовольным видом.

   – Ну, наконец-то оделись! Слыханное ли дело – спать среди бела дня! И не добудишься вас. Приходил тут какой-то длинный, худющий, как смертынька. Про картины толковал. Я сказал, мол, спите, чтоб позже пришел, так он и уходить не желал. Уж я будил вас, будил, да все напрасно – железный сон вам Господь Бог этой ночью послал, каменный сон.

   – И то верно, Ян. Спал как убитый. А зачем вы сменили мое платье? Я никуда не собираюсь.

   Старик удивленно посмотрел на меня – наверное, только что заметил сюртук.

   – Чтобы я сменил, панич? Ей-богу, вы уж совсем того… – Тут он постучал себя по лбу. – Я только почистил платье, висевшее на стуле утром. Висел сюртук – его и вычистил.

   Он замолчал и задумался.

   – Постойте-ка, вспомню… сейчас… Ага, точно, так и было. Вчера вечером, и в самом деле, панич были в домашнем платье, в бархатной блузе, значит. Ну, так и есть. Видать, перед сном блузу-то вы спрятали, а новый сюртук приготовили, да и позабыли.

   Ян, как всегда, говорил добродушно-ворчливо. Однако поглядывал на меня с удивлением, даже с любопытством.

   – Ну ладно, ладно. Я, конечно, сам заменил платье, хоть и не помню зачем. Подайте завтрак. Газеты есть?

   – А то как же. Аккурат парень принес. Какое-то там сообщение или еще что, бог его знает, сунул мне в руки, так я взял, может, вам интересно. Сейчас принесу.

   Через несколько минут не столе дымился кофе, свежие газеты будили любопытство.

   Я выпил кофе, закурил и взялся за газеты. Под руку попало экстренное сообщение, напечатанное, ввиду исключительного случая, еще до утреннего выпуска. Жирный заголовок сенсационного происшествия гласил: "Трагическая смерть графини В.С.".

   Сенсаций я не люблю и обычно с презрением отбрасываю статьи криминального содержания – кровавые, с больницей или моргом связанные впечатления не для меня. И на этот раз собирался уклониться от экстренного сообщения, но вдруг на глаза попалось название пригородной местности, связанной с давнишним, но сильным переживанием.

   Я внимательно прочел краткое сообщение:

   "Таинственное и трагическое происшествие в "Изгнаннице". Рано утром в одном из покоев "Красного Замка", наследственного владения графов С., обнаружен труп двадцатилетней графини Валерии. Смерть наступила вследствие точного удара кинжалом в сердце. Других ран или следов насилия на теле не обнаружено. Дело представляется темным и загадочным. Более подробные сообщения о происшедшем в утреннем выпуске".

   Мое внимание привлекло название "Изгнанница" – замок и селение, расположенные менее чем в миле от города. Я побывал там лишь однажды, но яркое впечатление, оставленное молодой девушкой, сразу же приковало внимание к сообщению.

   Тогда в "Красном Замке" мне встретилась женщина необычной красоты. Неужели именно она стала трагической жертвой минувшей ночи?

   Утренний выпуск гласил:

   "Загадочное преступление!

   Ужасное убийство, совершенное сегодня, в ночь со среды на четверг, в "Красном Замке", покрыто мраком тайны. Следствие исключило всякую возможность самоубийства: панну Валерию настигла преступная и мстительная рука. Об этом свидетельствуют следующие леденящие кровь обстоятельства.

   Графиня Мария С., вернувшись сегодня после однодневного отсутствия в замок около восьми часов утра, застала собравшихся у ворот слуг, которые опасливо и смущено ее поджидали. Госпожа С., предчувствуя недоброе, сразу же спросила, где ее любимая дочь Валерия – вопреки обыкновению графиня уехала в город без нее. Старая няня госпожи, Настуся, дрожащим голосом сообщила, что панна Валерия либо заспалась, либо, не приведи Господи, лишилась чувств. Во всяком случае, она до сих пор не вышла из спальни, хотя вечером намеревалась встать пораньше, чтобы встретить мать. Разбудить панну Валерию до сих пор никто не решился, впрочем, она закрылась изнутри, и проникнуть в комнату невозможно.

   Обеспокоенная госпожа С. поспешила наверх и начала громко стучать в комнату дочери. После нескольких бесполезных попыток разбудить дочь госпожа С. наказала полную тишину и, приникнув к замочной скважине, попыталась уловить дыхание спящей. Напрасно. Не на шутку испуганная, графиня велела взломать дверь и бросилась к постели дочери. Вот что увидела несчастная мать:

   Валерия лежала с молитвенно сложенными руками, усыпанная белыми лилиями. В груди, слева, поблескивала рукоять кинжала; под цветами, на рубашке, на одеяле и на белом пушистом ковре – уже застывшие пятна крови. Девушка словно спала: лицо тихое, ясное, не искаженное болью, казалось глубоко спокойным. Сердце, пронзенное сталью, не билось.

   Полицейский пост, куда обезумевшая от горя мать сообщила о несчастье, выслал на место преступления комиссара и экспертов. По заключению медиков, удар в сердце пятнадцатисантиметровым стилетом (лезвие вошло по самую рукоятку) нанесла искусная и сильная рука. Вероятнее всего, смерть наступила мгновенно, панна Валерия даже не проснулась, о чем свидетельствуют закрытые глаза и спокойное выражение лица.

   Медицинская экспертиза утверждает, что убийство совершено после полуночи, между двумя и тремя часами утра.

   Полиция начала розыски преступника, и сразу же один за другим появились вопросы, на которые весьма затруднительно ответить. Прежде всего, каков мотив убийства? Ограбление решительно исключается: в спальне панны Валерии и вообще в замке ничего не похищено. Значит, скорее всего, месть или ревность. Далее, кто же преступник – мужчина или женщина? На этот вопрос и по сей час ничего вразумительного сказать невозможно. Необычайная красота умершей, без сомнения, вызывала соперничество среди мужчин, а женщины не любили ее из ревности.

   Поначалу полиция возлагала надежды на лилии, коими было усыпано тело, – загадочный обряд, мрачная поэзия смерти! Однако этот след завел в тупик; большинство усматривало здесь ловкий обман, дабы направить следствие по ложному пути. Возможно, будущее даст более обстоятельное истолкование… Вообще же следует отметить – трагедии "Красного Замка" сопутствует нечто тяжкое и мрачное.

   Совершенно непонятно, каким образом убийце удалось проникнуть в спальный покой панны Валерии. Госпожа С. сообщила следствию, что рано утром она застала дверь в спальню закрытой изнутри на задвижку. Уезжая, она строго-настрого наказала дочери запереться на ночь, так что девушка была изолирована от прислуги, чьи комнаты расположены внизу, в людской. К спальне примыкает несколько покоев, где никто не живет со времени смерти главы семейства. Судя по всему, эти покои используются редко, их занимают время от времени лишь приехавшие на семейные торжества родственники. В последние дни никого из гостей не было; лишь в соседней со спальными покоями госпожи С. и ее дочери комнате трагической ночью спала горничная панны Валерии, Малгожата. Горничная показала, что ничего подозрительного не слышала. Второго входа в спальню панны Валерии нет; окна были тщательно заперты с вечера – утром их нашли не взломанными. Если даже преступник, будучи в заговоре с кем-нибудь из прислуги, заблаговременно проник в замок, тайна остается неразрешимой: как злоумышленнику удалось вторгнуться в спальню через запертые на задвижку двери и тщательно закрытые окна, не наделав шума и не разбудив панну Валерию?

   Однако же несомненно, наши опытные агенты вскорости выведут следствие из тупика и прояснят хотя бы некоторые обстоятельства мрачного преступления. Более подробно о развитии событий читайте в вечернем выпуске".

  

   Бегло просмотрев отчет с места преступления, я перевернул страницу, чтобы рассмотреть фотографию убитой.

   Мои предчувствия оправдались – речь шла о той самой девушке. Да, панну Валерию я видел – видел лишь краткое мгновение, чтобы больше никогда в жизни не встретить. И все же девушка оставила неизгладимый след в моей душе.

   Портрет этой прекрасной женщины я самозабвенно написал за несколько часов вдохновенного труда. Воплощение идеально прекрасного лица на холсте помогло мне освободиться от напряженного беспокойства: закончив картину, я с облегчением вздохнул, избавясь от мрачной тоски, завладевшей мной со дня встречи, и вернулся к моим безмятежным вакхическим замыслам. Образ Валерии со временем поблек, подернулся дымкой и лишь мимолетным видением изредка напоминал о себе. Сегодня страшная смерть девушки пробудила воспоминания – отозвалось уснувшее эхо.

   Я приподнял штору и у окна внимательно рассмотрел фотографию с места преступления, выполненную безупречно. Со времени встречи минуло года два, но черты были все те же: ангельское лицо, субтильностью рисунка напоминающее аскетические лики святых дев, изваянные словно из воска непорочной белизны, – то же холодное мраморное чело, отмеченное знамением безмятежного покоя. С выражением лица гармонировали искусно убранные волосы и фон атласной подушки – складки легли вокруг ее головы широким белым ореолом монашеского чепца. Руки, скрещенные на груди, тихо вторили этой пречистой смерти. Она походила на святую, радостно принявшую уход из грешного мира и улыбкой встретившую небесное блаженство.

   Девушка беззаботно спала под саваном из белых лилий, они – символ непорочной души ее – венчали свою сестру, обетованную Богу. Над усопшей, в изголовье, глаз искал сияющих счастьем ангелов, розовыми устами приникших к ее губам, которые не познали земного поцелуя…

   Мной овладело лихорадочное беспокойство. В хаосе мыслей, сопоставлений и догадок билось неотвратимое, будто сама смерть, веление – увидеть места ночного кошмара своими глазами.

   Я сбросил легкие суконные домашние туфли и наклонился достать из-под кушетки ботинки. К вящему своему удивлению, вместо удобных башмаков для прогулок вытащил новые, только что купленные лакированные туфли. Раздраженно отшвырнув их, я открыл ночную тумбочку, уверенный, что найду привычную обувь. Не тут-то было, ботинки не нашлись. Не теряя времени на поиски, сунул ноги в неудобные лакировки и вышел на улицу, заперев квартиру на ключ.

   Через полчаса я уже шагал по дороге, длинной белой лентой бегущей к "Изгнаннице".

   Около трех часов пополудни, золотой жар солнца, рожденный ясным знойным утром, медленно таял в послеполуденной истоме.

   Живописный пейзаж, оживленный игрой солнечных лучей, оставлял безотчетное впечатление чего-то неестественного, неожиданного; я вроде бы узнавал окрестности – когда-то неприятно и печально знакомые. Досаждало лишь фальшивое освещение: ландшафт рисовался излишне четко и вызывал ощущение смутной неуверенности, неуместности. Воображение невольно подбирало иное освещение, возвращало местности "естественное" настроение, "подходящую" душу. И вот желто-красные полосы, простертые солнцем на пашне, неуловимо поблекли, поголубели, окрестности залило серебристо-зеленоватым лунным светом. Мир на мгновение потемнел, нахмурился синевой, заискрился светом белой лунной ночи.

   Моя походка внезапно изменилась: непринужденное равновесие нарушилось, пропала гибкость поступи – я двигался словно автомат, с вытянутыми вперед руками, указуя себе далекую цель…

   По левую сторону простирались погруженные во мрак нивы; пробежал ветерок, и таинственным перешептыванием колосьев зашелестели поля.

   Справа тянулась старинная белая стена – сначала кладбище, затем парк или сад – одна длинная, бесконечно длинная полоса. Ветви калины перекинулись через замшелые стены, колебались на ветру, тихо поверяя кому-то ночную скорбь вертограда смерти. Тонкие ивы под теплым дуновением оплакивали у стен горькую человеческую долю. Вот согбенная тень скользнула вдоль стены, устремилась вверх, удлинилась, исчезла в саду. Пятнами обвалившейся штукатурки, потеками лишайника хищно ощерилась стена – на ней брезжат призраки, узнают меня, призывают. Клацают ужасные челюсти, ястребиным когтем крючатся косматые руки, призраки забегают вперед, манят, глумятся – злые, неведомые, ускользающие...

   Вдруг под ногами загудело глухое бездонное эхо: я на мосту. Одинокое эхо в беспредельном молчании мира, оно столь ужасно, что в безумном страхе я зажал уши и бросился бежать – лишь бы не слышать. Глухое эхо – о чем-то жутком намекает оно, о близком – вот-вот пойму, хоть и не помню ни места, ни времени...

   Наконец мост пройден, я углубился в длинную аллею тополей. Величественно склоняются гибкие вершины, поверяют друг другу тайны. Ветви, вскидываясь, шелестят тихонько, шепелявят дрожащие листы.

   От одной к другой бежит вершинами ужасное ночное сказание, рожденное гулом дерев.

   Я выбрался из аллеи, остановился. Ночь рассеялась, погас призрачный лунный свет, сгинули хищные тени – теплым солнечным днем я стоял на берегу пруда перед замком.

   Протер глаза – не сонный ли морок меня одолел, и направился вдоль стены. С другой стороны замок казался более доступным; впрочем, отовсюду остриями щетинятся отвесные стены. С дороги в замок можно попасть только через подъемный мост, на ночь его поднимают к бастиону. И лишь с юга отвесная стена примыкала к замку.

   Похоже, здесь и удалось убийце подняться на недосягаемую высоту замка. Но и отсюда до первого окна – ни трещины, ни щербины, ни выбоины.

   Я беспомощно опустил голову, перебирая разные версии. Да, осмотр ничего не дал, разве что преступник действовал с крайним напряжением воли, под властью яростно-непреклонного нервного веления, для которого нет препятствий, будь то гладкие, как стекло, стены или бездонные пропасти; лишь такое веление открывает внутренние задвижки на окнах, заставляет действовать легко, бесшумно и ловко, такое веление – неодолимо… Нет, мне не разгадать тайны.

   Обескураженный, я наконец заметил – поблизости шныряли подозрительные личности, с любопытством следили за мной, и я вернулся на дорогу, вскоре уже быстро удалялся аллеей меж султанами тополей.

   Солнце спокойно светило, заглядывало между рядами убегающих вдаль деревьев, отмеряло минуты резкими мазками теней. Где-то в дупле, как одержимый, долбил дятел, ворожила счастье кукушка. Золотистый жаркий пятый час пополудни.

   И откуда этот лунный кошмар?

   Верно, я глубоко проникся душевным состоянием убийцы, что ночью, при луне, крадется на преступление, и перемучился всеми его казнями. Моя впечатлительность породила пластичность и необычайную силу переживаний. Ведь выстраданное мной психологическое состояние убийцы точь-в-точь соответствует описанию фактов, приведенных в газете. Все, по-видимому, в порядке. Только душу то и дело бередит безотчетное, неотвязное беспокойство, и ложью оборачиваются все утешительные увертки сознания...

   Ведь я лгу, уверяя себя, что все вполне объяснимо, и отдаваясь обманчивому покою, подобному предательски ясной водной глади.

   Впрочем, довольно! Трагедия "Изгнанницы", пожалуй, уж слишком затягивает меня в свой черный омут – как бы игра не оказалась гибельной. В конце концов, какое мне дело до этого ужаса! Пора осторожно отойти от края бездны.

   Но коварная мысль кружит обочинами, исподтишка глумится, прицеливаясь в уязвимые места. Невыносимая тяжесть легла на душу холодным, как сталь, офтальмоскопом, и он фиксирует малейшие недомолвки, вот-вот уловит меня в западню, и тут, к глубокому моему облегчению, я отвлекся от опасных ассоциаций, не доведя их до логического вывода.

   Я подошел к мосту, когда понял – снова услышать глухое эхо шагов у меня недостанет сил… Страшное воспоминание глухого эха непроизвольно отбросило меня назад. Ничего не поделаешь, придется обойти мост низиной.

   Я сошел с дороги и направился к оврагу, по счастью совершенно сухому. На буйно заросшем травой склоне заметил – кто-то опередил меня. Трава местами примята, дерн сорван скользившей по откосу обувью.

   На дне сухого оврага следы исчезли, однако дальше, под самым мостом, где вилась речушка, терявшаяся вдали среди бескрайних пустошей, я снова их обнаружил.

   Некто, подобно мне, свернул с дороги перед самым мостом. Странно! Не уступил ли человек тем же побуждениям?

   Любопытство превозмогло усталость, и я направился по следу. Перескочил узкую полоску воды и уже не поднялся на дорогу, а свернул в сторону, придерживаясь следов. Внимательно изучив отпечатки, убедился – оставлены они мужскими ботинками, более широкими, чем мои вечерние туфли.

   След недолго тянулся краем оврага, параллельно дороге, вскоре направление изменилось: следы резко свернули вправо – в поля и пустоши, отчетливо выделяясь на влажной глинистой земле.

   Надо думать, рано утром после погожей ночи прошел дождь и напитал землю; дорога быстро просохла, а в болотистых низинках сырость осталась и жарким днем.

   В глине вязли ноги, однако незнакомец не вернулся на шоссе, а брел дальше пустынными топкими полями без тропинок, дорожных указателей, меж, сомнамбулически придерживаясь избранного направления.

   Мне не хотелось брести по бездорожью, но любопытство взяло верх: куда ведут эти удивительные следы?

   Вскоре мое внимание привлекла странность: цепочка отпечатков отклонялась то вправо, то влево, порой зигзагом круто сворачивала в сторону. Внезапно следы очертили дугу – широкой петлей обежали поле, вернулись к исходному пункту.

   Что за черт! Так может идти либо маньяк, либо человек, снедаемый одной мыслью и не замечающий ничего.

   Быть может, навязчивая мысль, пытаясь разорвать порочный круг, в удрученном мозгу вернулась к своему истоку? Быть может, путником владела некая роковая идея и, вопреки всем усилиям, не выпускала из замкнутого круга?

   Я остановился в центре загадочного кольца и осмотрелся.

   Поначалу сжатая, как пружина, линия следов развернулась и неровно поползла вперед. Этот одержимый разорвал наконец магический круг и с трудом усилием воли, освободясь от наваждения, поспешил прямо. Волнообразная цепочка понемногу выровнялась, шаги обрели силу, укрупнились и с непонятной быстротой устремились к городу.

   Теперь я не поспевал за сверхъестественными, чуть не двухметровыми прыжками – человек, по всей видимости, убегал. Я не терял беглеца из виду и упорно преследовал его.

   Идти было тяжело, я с трудом волочил ноги. Непросохший, вязкий грунт крепко цеплялся за обувь – на туфлях толстым слоем налипла кирпично-красная глина.

   Мне вдруг сделалось невыразимо грустно. В измученном мозгу чащобой разрасталась тоска, словно подгоняемые бичами, клубились мглистые мысли; мрачные огни, вознесенные к небу неведомыми руками… хороводами стелились туманы, вот-вот готовые истечь от тяжкого бремени. По этим дождистым просторам то и дело пробегала холодная дрожь, сотрясала судорогой боли…

   А на краю земли стояло солнце – вечернее прощание с миром – и коралловым окаемом, будто сохой, отворачивало пласты пашни.

   Вдали гудел город, в пронзительной жалобе умирали заводские сирены, трубы дымными кольцами вспарывали лазурь. Родилась и оборвалась печальная мелодия… Я узнал. Трубач играл с костельной звонницы хейнал во славу пречистой Девы Марии. Гордая, чистая хвала…

   Я осмотрелся. След, казалось, опять приблизился к давно покинутой дороге. Видимо, я миновал пригородные пивоварни и пустырями подходил к городу.

   Наступил решительный момент: здесь незнакомец наверняка свернул к какому-нибудь дому…

   Сильно забилось сердце.

   Округа как будто знакомая... я узнал дома, задние дворы, огороды и сады.

   И побежал по таинственному следу; осаждали яростные, безысходные мысли…

   Преграда. Поднял глаза – калитка моего сада, за ней следы на тропинке до самых дверей дома.

   Рванул дверь. Закрыто.

   Рассеянные атомы мысли, будто железные опилки, притянутые магнитом, поляризовались с дьявольской быстротой. Накатила беспощадная волна, усмиряя бешеную круговерть мысли, и все расставила по местам…

   Обессиленный, я постоял на пороге, не отрывая глаз от следов – они вели в дом, а дом закрыт на ключ.

   Случайно бросил взгляд влево – еще какие-то следы; одна цепочка начиналась у порога и тянулась в глубь сада, другая возвращалась, по пути пересекая первую, обратно к дверям дома, сбоку, поэтому я не сразу заметил ее.

   Первый след в саду сворачивал за угол дома и петлял между цветниками к моей любимой клумбе с белыми лилиями… Я вскрикнул: чистые цветы мои исчезли – все оборвала чья-то страшная рука – на клумбе уродливо торчали обломанные стебли.

   Это он! Убийца!

   Скорее домой. Где ключ – с отчаянием рванул дверь, сорвал с петель, ринулся в комнаты.

   Ищу… Шкаф, письменный стол, бюро, ящики, тайники, в комнате Яна – книги, белье...

   Взгляд упал на закоптелую печную дверцу.

   Здесь?

   Дернул – едва не вырвал чугун вместе с кладкой. Погрузил руку в черную пасть...

   Сверток. Мои ботинки в красной глине, бархатная блуза.

   Развернул мягкую ткань…

   Какие тут сомнения?!!

   Блуза забрызгана кровью Валерии.

Пер. с польского И. Колташевой

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)