ССК 2018
В доме Сары

В доме Сары

Стефан ГРАБИНСКИЙ

В ДОМЕ САРЫ

   Стославский не понравился мне во время последней встречи в клубе. Обычно веселый и открытый, он изменился до неузнаваемости. В разговоре участия на принимал, бормотал что-то невнятное, не имеющее отношение к теме, присутствующие недоумевали, кое-кто уже иронически посматривал на моего незадачливого друга. Я пытался помочь ему, подхватив отрывистые фразы и введя их в нужное русло, – он слабо улыбнулся, благодаря за поддержку; все оставшееся время упорно молчал.

   И вообще он произвел неприятное впечатление. Поражала не только странная молчаливость, столь чуждая его характеру, но и разительные перемены во внешности.

   Всегда подтянутый, даже излишне элегантный, в этот вечер Стославский появился небрежно одетый, в измятом костюме. Молодое, прежде брызжущее буйным здоровьем лицо его болезненно побледнело, в глазах затаилась тоска, какая-то безвольная отрешенность странно контрастировала с благородными чертами.

   В душу закрались недобрые подозрения, и после заседания клуба я пригласил его к себе и внимательно обследовал.

   Он не противился, хотя был уже поздний час, и терпеливо позволил осмотреть себя. Ничего особенно подозрительного обнаружить не удалось: довольно сильное нервное истощение и общая слабость. Надо бы выяснить причину.

   – Э-э-э, Казимеж! – шутливо погрозил я пальцем. – Слишком много развлечений! Женщины, да? Многовато, дорогой, советую обзавестись одной избранницей! Побереги-ка себя. Пора и честь знать. Сильное истощение.

   Случайно я напал на нужную тему.

   – Женщины, – повторил он задумчиво, – женщины… Почему ты говоришь о многих, а не об одной?

   – Насколько мне известно, дорогой, – улыбнулся я, – ни одной из дам пока не удалось поймать в силки такого баловня прекрасного пола. Вряд ли ты изменил своим привычкам. Как-то не верится, что ты влюблен.

   – Слишком неточное выражение. Полагаешь, кроме любви и минутной страсти, нет иных вариантов?

   – Что ты имеешь в виду?

   – Сексуальную одержимость. Понимаешь?

   – Не очень.

   – Что тут непонятного! В один прекрасный день встречаешь женщину – воплощение секса, и с самой первой встречи у тебя уже нет сил расстаться с ней. Ненавидишь и рад бы вырваться из тенет, да не тут-то было. Ты уже одержим ею: думаешь только о ее теле, жестах, прикосновениях, обладание ею становится формой твоего бытия. Женщина превращается в зловещее, ненавистное божество, но оттого она не менее привлекательна, ты предан ей беззаветно…

   – Ну, все, о чем ты говоришь – не более чем повышенная половая возбудимость самца, нашедшего свой тип.

   – Ошибаешься; происходит нечто вроде постоянного гипнотического сна наяву. Ты просто не в состоянии ни о чем ином думать, все мысли только о ней и – какая мерзость! – о ее сексе и обо всем, что с ним связано. К тому же я уверен – все происходит вопреки воле и даже влечению; ведь были женщины куда красивее и привлекательнее, и порывал с ними легко и просто, без колебаний. Здесь – полное бессилие.

   – Сдается, те женщины не отвечали твоему идеалу.

   – И снова ошибаешься. Мне кажется, да я просто уверен, не сделайся я ее любовником, не попал бы в такую зависимость. Поверишь ли, эта женщина – какое-то наваждение!

   – Ха-ха! Ты преувеличиваешь! Казимеж Стославский в роли невинного Иосифа Прекрасного! Вот что такое сексуальная утонченность!

   – Нет, Владек, ты говоришь невпопад. Я вовсе не хотел ее близости: меня постоянно мучили какие-то опасения, странные предчувствия.

   – И все-таки ты уступил?

   – Увы. Не устоял. Впрочем, она женщина умная, а тогда и вовсе казалась неотразимой fe,mme charmante.

   – Значит, очередной твой роман завязался вполне тривиально?

   – Ну да. Я уступил ее страстному желанию, и то с внутренним недоверием и даже сопротивлением.

   – Ну, и… ты потерял голову? Возможно, пережил дотоле неизведанное наслаждение?

   – Нет, опять не то. Я всех женщин помню. Опыт большой, и всевозможные тонкости не в новинку. Она ведет себя даже сдержаннее, чем другие.

   – Чем же в таком случае околдовала тебя эта дама?

   – Ума не приложу. Только сразу после рокового сближения я понял, что пропал, с этих пор я лишь игрушка в руках демонической твари. Она-то была уверенна: как только я уступлю, она завладеет мной безраздельно и никакие силы не отнимут ее жертву. Какая-то чудовищная связь – неуловимые и крепкие путы стягивают меня все туже, все безнадежнее.

   – Она ненасытна, требует постоянной близости? Ты очень истощен…

   – И тут не пожалуешься. Да, я день ото дня слабею, сомневаться не приходится, этот демон в образе женщины лишает меня последних сил – беспощадно и непреклонно, однако вовсе не в частых сношениях, а как-то иначе…

   – Тогда ничего не понимаю.

   – Я тоже не понимаю. Но именно она меня губит. Ты и сам находишь – здоровье у меня подорвано. Эта женщина самозабвенно, будто вампир, выпивает все мои жизненные соки, понимаешь ли теперь, Владек? Она безжалостно, неумолимо впилась в меня, высасывая молодость и жизнь…

   – Перестань бывать у нее. Ты мужчина, прими, наконец, решение!

   – Не могу, не могу. Это выше моих сил. Знаешь, ведь я переехал к ней, мы живем вместе уже два года в вилле на Полянке.

   – Ну теперь я хоть понимаю, почему тебя давно нигде не видно. Ты что, перестал выходить на улицу, не бываешь ни в кафе, ни в театрах? Она запретила?

   – Да нет, просто мне самому все надоело. Сначала я еще не сторонился людей, но мало-помалу сосредоточился только на ней, остальные мне неинтересны, у меня с ними нет ничего общего. Сегодня я оказался в клубе совершенно случайно. Все опостылело, я равнодушен ко всему на свете… Да, да, мир мне чужд, центробежная сила – и я будто между небом и землей. Сегодня еще кое-что сознаю, а в недалеком будущем…

   Воцарилось молчание. Я смотрел на него внимательно, с глубоким участием.

   – Плохо дело, Казимеж. Надо лечиться, и немедленно. У тебя расстроены нервы. Возможно, понапрасну обвиняешь ее, и болезнь уже давно подтачивала тебя?

   Он отрицательно покачал головой:

   – Нет, поверь, я не ошибаюсь. Первые симптомы проявились после года нашей совместной жизни. Впрочем, это вообще не болезнь. Здесь нечто совсем иное, о чем наши психиатры представления не имеют.

   – Возможно, ты прав. А кто же этот демон, вампир в женском образе? Скажи хотя бы, как ее зовут.

   – Сара Брага…

   – Сара Брага… странно! Она еврейка? Имя какое-то ветхозаветное.

   – Нет. Кажется, протестантка. Родные умерли. Якобы в ее жилах течет кровь старинных кастильских родов и знатных германских фамилий, она – тип смешанной крови. Вообще-то я мало о ней знаю; о себе, о своем прошлом Сара говорить избегает. Кажется, давно овдовела. Насчет мужа молчит, носит имя своей семьи.

   – А сколько ей лет?

   – Якобы тридцать, хотя выглядит значительно моложе. Сам понимаешь, вопрос деликатный, слишком легко ошибиться. Во всяком случае, она не пользуется косметикой и вообще питает отвращение к любым женским ухищрениям. А уж я, поверь, в этом разбираюсь. Кстати, о ней и ее возрасте ходят странные слухи. Как всегда, болтает прислуга. Из случайно услышанных разговоров и недомолвок я понял: Сара гораздо старше, чем кажется. Да, загадочная женщина… Тайна гнездится в ее доме, тайна темная и зловещая, как сама хозяйка.

   Он рассеянно потер лоб:

   – Я устал, Владек, слишком много болтал с тобой. Ужасно болит голова. Прощай.

   – Извини, хотелось бы помочь тебе. Выглядишь ты неважно. А боль легко снять – я усыплю тебя всего на пять минут. Согласен?

   – Разумеется. Только не задерживай меня.

   Я тут же приступил к сеансу, гипнозом я владею уверенно, через две минуты он уже крепко спал… Пока я внушением снимал боль, мелькнула удачная мысль. Убедить Казимежа снова прийти ко мне или в клуб будет трудно, и я приказал ему под гипнозом явиться через месяц. Встретиться раньше не было времени – интенсивная работа требовала частых отъездов. Внушив мои требования, я быстро сделал несколько passes contraires*, и Стославский проснулся.

   * Контрпассы (франц.).

   – Ну, как себя чувствуешь?

   – Боль прошла. Спасибо. Ну, я пойду. Прощай!

   – Уж лучше до свидания! Когда снова навестишь меня?

   – Возможно, никогда. Во всяком случае, ничего не обещаю.

   Он крепко пожал мне руку и ушел.

   Проводив гостя, я вернулся в гостиную, где еще клубился дым от выкуренных папирос, сел у камина и, рассеянно погладив верного Астора, задумался.

   – Сара Брага! Сара Брага!.. Имя я, безусловно, где-то слышал… Сара Брага… ну конечно же!.. Как-то давным-давно встретил это имя в списке пациентов моего патрона, профессора неврологии Франтишека Жмуды. Тогда еще молодой адепт медицины, копию списка я, к счастью, сохранил: реестр мне тогда зачем-то понадобился – кроме имени и фамилии в нем зачился и диагноз, и назначенное профессором лечение.

   Обязательно надо найти и просмотреть. Возможно, удастся что-нибудь узнать.

   Открыв шкаф, я принялся рыться в толстом фолианте – хронологически, но в обратном порядке, не слишком-то полагаясь на память. И вот под датой – июнь 1875 года – прочитал: "Сара Брага, проживает в вилле "Тофана" на Полянке, родилась в 1830 году, сорок пять лет. Организм удивительно жизнеспособен, возрастные изменения практически отсутствуют; психопатические отклонения на сексуальной почве, с явными симптомами психического садизма".

   Далее следовали врачебные предписания.

  

   Значит, ей сейчас не менее восьмидесяти лет! Феноменально! Стославский настаивает, что она молода и хороша собой. Наверное, какая-то ошибка. Однако все совпадает: вилла "Тофана" на Полянке, в пригороде, нечто вроде городской дачи. Странно! И при чем тут болезнь Казимежа? Все его нарекания смутны и субъективны – понять что-нибудь трудно. А посему решение вопроса предоставим времени.

   Профессиональные обязанности вынудили меня неожиданно уехать на следующий же день. Множество дел и усиленная работа поглощали все время, я едва не забыл об истории Стославского.

   Вернувшись в город после месячного отсутствия, я вспомнил, что завтра срок исполнения наказа, данного ему под гипнозом. И в самом деле, около четырех в гостиную автоматическим шагом вошел Стославский.

   Я пригласил его сесть, усыпил и, похвалив за добросовестное выполнение задания, разбудил.

   Проснувшись, он с удивлением осмотрелся, не понимая, как оказался у меня. После объяснений несколько успокоился, однако недовольство и холодок не исчезли.

   За прошедший месяц перемены, констатированные в прошлый визит, приняли поистине угрожающий характер: болезнь развивалась с роковой быстротой и действовала разрушительно.

   Я завел разговор о пустяках, всячески избегая любых упоминаний о его состоянии и об отношениях с Сарой. Он отвечал односложно, апатично, с усилием, пытаясь сосредоточиться, однако нить разговора то и дело прерывалась несвязным бормотанием.

   Вскоре сделалось очевидным: Стославский не ориентируется в действительности, почти совсем утратил чувство пространства и времени. Перспектива, объемность вещей и меняющиеся явления им не воспринимались – все улеглось в некой одной идеальной плоскости. Прошлое драматически напряженно переживалось в настоящем, загадочное будущее отчетливой, равноправной реальностью вторглось в сиюминутное настоящее. Пластичность, предметность вещей сменялась некой парадоксальной одномерностью.

   Бледное как полотно лицо смотрело на свет божий, будто маска, равнодушная к мирским делам, сложность и драматичность которых исчезли под натиском неких таинственных упрощений. Алебастровая, почти прозрачная рука, приподнятая вялым движением, замерла в жесте вековечной недвижности, словно символ неизменной сущности бытия.

   Обессиленный, он передвигался с трудом, замедленно, словно во сне. Равнодушно согласился на осмотр. Я сделал рентгеновский снимок – лучи прошли почти без сопротивления. Результат просвечивания поставил меня в полный тупик, весь врачебный опыт оказался бессилен: организм этого человека устрашающе деградировал, кости истончились, некоторые ткани атрофировались, редуцировались целые гнезда клеток. Вес обескураживал – стрелки весов показывали на шкале до нелепости мизерную цифру. Стославский таял на глазах!

   Я вознамерился было оставить его у себя и, если удастся, воспрепятствовать гибельному процессу. Казалось, это нетрудно осуществить при полной его пассивности. Но все оказалось отнюдь не столь просто. После двухчасового разговора он вдруг встал и, словно автомат, направился к дверям. Его явно тянуло домой, на виллу "Тофана". Все жизненные проявления угасли и лишь стихийная, безудержная сила гнала к Саре – к ней он тянулся всем своим опустошенным естеством. Противиться бесполезно. Если его не отпустить – случится недоброе: в глазах Стославского уже вспыхивали огоньки весьма опасного нервного возбуждения.

   Я решил отвезти его домой в экипаже.

   Полянка расположена довольно далеко от городского центра, и лишь через полчаса мы достигли цели.

   Я помог Стославскому выйти и проводил до мраморной лестницы. У дверей на минуту замешкался, не уверенный, следует ли войти вместе с ним. Меня вдруг охватило непреодолимое желание познакомиться с этой женщиной. Но я не решался переступить порог. Стославского я, естественно, не опасался, впрочем, он забыл о моем существовании, но поведение лакея, выбежавшего навстречу, не сулило ничего хорошего. Тщательно выбритый, в безупречном фраке, слуга встретил моего спутника глубоким поклоном, однако на губах скользнула снисходительная ироническая усмешка; на меня он взглянул как на весьма назойливого посетителя, коего надлежит немедленно выпроводить.

   Я уже решил вернуться к ожидавшему экипажу, когда портьеры внезапно раздвинулись, и на фоне оранжевого бархата появилась женщина.

   Назвать ее красивой – значило бы не сказать ничего. Она была скорее демонически, дьявольски соблазнительна. Неправильные черты – широкие пухлые губы, резко очерченный нос – в обычном понимании не были красивы; и все-таки ослепительно белая, матовая кожа лица, контрастирующая с огненным взглядом черных, пылающих глаз, создавала эффект неодолимой привлекательности. В ней чувствовалось нечто от простоты стихии, уверенной в своей власти и пренебрегающей любыми аксессуарами.

   Над чистым, чудно изваянным лбом мягкими волнами лежали блестящие, цвета воронова крыла, волосы, зачесанные вверх и скрепленные серебряным обручем. Темно-зеленое, с умеренным декольте дамастовое платье облегало королевски статную, надменную фигуру, подчеркивая великолепную линию гибкой талии и девически узких бедер.

   Я впился взглядом в ее колдовские, дьявольские глаза, сосредоточив всю силу воли. Она парировала натиск. Несколько секунд продолжался наш безмолвный поединок. Затем на ее лице мелькнула какая-то опасливая неуверенность; она беспокойно вздрогнула. Тогда, взяв Стославского за руку, я глубоко поклонился:

   – Вот, проводил беглеца, возвращаю его, сударыня, под вашу благосклонную опеку.

   И я представился.

   Сара ответила легким кивком и, раздвинув портьеры, пригласила войти; на Стославского она вовсе не обратила внимания, а он не спускал с нее глаз. Неприятное впечатление – собачья верность в глазах, безотрывно следивших за ней, сочеталась с полным самоуничижением. На звук ее голоса он весь подался к ней, как бы в поисках защиты и опоры; женщина улыбнулась полупрезрительно-полуласково, удержав его небрежным жестом, отдала распоряжение слуге, равнодушному свидетелю сцены:

   – Проводишь господина в спальню; он устал, ему пора отдохнуть.

   Слуга молча взял Стославского под руку и почти насильно увлек за собой в боковые двери.

   Я зашел за Сарой в салон.

   Стильное убранство, горделивый свободный размах сводов, стены обиты мягкой шелковой материей цвета terra cotta. Окна отсутствуют – салон освещается массивной люстрой в виде паука.

   У входа вдоль стен стоят двумя рядами кресла, на спинках и подлокотниках инкрустированные перламутром. В нишах между креслами извиваются экзотические растения в больших серебряных чашах.

   В глубине покоя на несколько ступеней возвышается подиум, застланный сукном цвета сочной киновари. Стол с цветами в центре подиума накрыт тяжелой скатертью, отделанной фестонами из бериллов. Несколько табуретов, восточная оттоманка и стройное палисандровое фортепьяно – вот, пожалуй, и все убранство салона.

   Глухая стена задрапирована тяжелыми складками занавеси из той же ткани, что и портьеры у входа.

   Звук шагов поглощали пушистые ковры, устилавшие пол. Сара пригласила меня на подиум и, указав кресло, сама непринужденно опустилась на оттоманку.

   Я молча сел. Сара потянулась к маленькому столику за ящичком для сигар. Приставив столик поближе к оттоманке, я подал зажженную спичку.

   – Благодарю. – Она затянулась. – А вы не курите?

   – Отчего же, курю.

   Я вынул из соседнего отделения сигару и, выпуская в потолок фиолетовый дым, признался:

   – Сигара просто сказочная!

   – Не говорите банальностей. Вы всегда так разговариваете с женщинами?

   – Все зависит от того, с кем беседую. С вами, сударыня, к примеру, мне непросто взять верный тон. Нужно время, чтобы освоиться.

   Сара заглянула мне в глаза с напускным выражением нежной мягкости. В этот миг в ней мелькнуло поразительное сходство со Стославским. Женщина уловила невольное мое изумление:

   – Что с вами? Вы похожи на изобретателя, сделавшего гениальное открытие.

   – И в самом деле, я открыл удивительную вещь.

   Она поднялась с оттоманки и насмешливо спросила:

   – Что же именно?.. Нельзя ли узнать?

   – Вы удивительно похожи на Казимежа.

   Сара изменилась в лице.

   – Вам показалось…

   – Да нет же. Я хороший физиогномист. Впрочем, все объясняется просто: вы уже давно живете вместе… А совместная жизнь делает людей похожими.

   – Гм… Ваше личное наблюдение?

   – Нет, сударыня. Такую концепцию – впрочем, она совсем не нова – несколько лет назад в подробностях изложил доктор Франтишек Жмуда.

   Приписывая наблюдение Жмуде, я лгал – хотелось проверить ее реакцию на имя.

   – Франтишек Жмуда? – переспросила она с любопытством. – Вы, быть может, его ученик?

   – Никогда не был, – запротестовал я энергично. – Даже не знаком. Довелось как-то прочитать его статью в медицинском журнале.

   – Ах, вот как…

   – А вы, сударыня, знакомы?

   – Да. Год назад, из-за легкого нервного расстройства, я некоторое время лечилась у него. Очень симпатичный человек.

   Итак, она та самая женщина, только лечилась весьма давно, тридцать пять лет назад, то есть в 1875 году. Таким образом, этой цветущей юной женщине сейчас уже восемьдесят лет! Поразительно! Случай небывалый! И тем не менее все обстоит именно так: заметки Жмуды и моя память опровергают всякие сомнения.

   Во мне проснулся страх.

   – Почему вы вдруг задумались? Смо,трите так, будто чего-то опасаетесь!

   – На сей раз вам и в самом деле показалось. Чего бы мне опасаться? Просто покорен вашей исключительной красотой, сударыня. Подобных женщин встречаешь редко.

   Она удовлетворенно улыбнулась.

   – Вы к тому же негодный льстец!

   И она легонько прикоснулась рукой к моему плечу. Я невольно вздрогнул от ее прикосновения, хотя всегда владею собой, и в замешательстве отвел глаза. Слева передо мной на стене висели портреты. Я отложил сигару и подошел поближе, чтобы рассмотреть их.

   Десять портретов в два ряда. На пяти верхних изображена Сара, внизу – портреты пятерых незнакомых мужчин. На всех портретах Сара поразительно юная, словно художники писали ее в одно время. И всякий раз выражение ее лица чем-то неуловимым удивительно напоминало одно из лиц на портретах ниже; одним словом, каждый портрет Сары как бы соответствовал одному из мужских портретов.

   Я задумался над странными совпадениями и не заметил ее неудовольствия. Голос Сары, нетерпеливый и злой, прервал мои наблюдения.

   – Пожалуй, довольно уже любоваться всякой мазней? Ничего интересного!

   – Напротив, портреты великолепны. Какие выразительные черты! У вас, сударыня, поистине лицо сфинкса. Удивительное лицо: постоянно изменчивое и всегда неизменное. А мужские портреты! Такие разные типы аристократии! Не ваши ли кузены? Пожалуй, нет... совсем не похожи друг на друга… такие разные…

   – Мои знакомые, – сухо бросила Сара. – Прошу вас, перестаньте заниматься портретами и присаживайтесь ко мне. Поближе, пожалуйста, – продолжала она более теплым тоном и указала место на оттоманке рядом с собой.

   Я сел, размышляя о тайне мужских лиц – каждый живо напоминал Сару, хотя между собой они не имели ничего общего.

   Хозяйка всячески пыталась развеять мою задумчивость. Вскоре разговор зашел о любви. Сара оживилась, страстно обсуждая примеры крайние, граничащие с патологией. Она проявила незаурядную осведомленность во всевозможных эротических тонкостях, где извращенность спорила со сладострастием, и умела подавать свои наблюдения в форме изысканной, фантастически стилизованной и привлекательной: Сара явно завлекала меня – не только красотой, но и щедрым эротическим воображением.

   Разгадав ее цели, я удвоил осторожность. Необъяснимый страх возбуждал недоверие к этой женщине и заставлял держаться начеку. И все-таки не хотелось оттолкнуть ее холодностью и я притворился очарованным – на взоры прекрасных глаз отвечал пылкими влюбленными взглядами.

   Часов в десять вечера мы простились, и я обещал свидеться как можно скорее.

   Однако визит мой не состоялся.

   По телеграфному вызову в Ф., расположенному в двух днях пути, я на следующее утро уехал и только после трехнедельного отсутствия появился на вилле "Тофана". Сара встретила меня с живейшей радостью. На вопрос о Стославском недовольно нахмурилась и, презрительно пожав плечами, ответила:

   – Это неинтересно.

   Возмущенный до глубины души ее безмерным эгоизмом, я настаивал на свидании с ним. Сара неохотно согласилась лишь после усиленных просьб.

   – Мне трудно вам отказать, но придется пойти в спальню – Стославский не выходит.

   И она проводила меня через салон в тихую комнату в мягких оттенках, убранную с утонченной роскошью.

   Стославский выглядел чудовищно – не найду другого слова. Он стоял у окна, бессмысленно глядя вдаль и перебирая бахрому шторы. Меня не узнал, просто не заметил.

   На лице блуждала неопределенная улыбка, вялые, бескровные, белые как бумага губы слегка шевелились – он что-то шептал. Я подошел поближе, прислушался. Шепот тихий, едва уловимый. Но слух у меня хороший. Всего несколько слов – он повторял их беспрерывно, механически: бесстыдные, похотливые, интимные слова…

   От омерзения меня охватил озноб, и я вернулся в залу.

   Стославского уже не спасешь. Этот человек погиб.

   Потрясенный безобразным свиданием, я не поддался на уговоры хозяйки и тотчас же уехал.

   Обдумав все впечатления, я принял решение, Стославскому, правда, не поможешь, его состояние безнадежно, процесс зашел слишком далеко, чтобы надеяться на улучшение. Остается одно: месть – спокойная, обдуманная, рассчитанная шаг за шагом – ведь борьба предстоит с недюжинным противником. Однако необходимо защитить себя броней абсолютной холодности и ни в коем случае не поддаваться на дьявольское очарование этой женщины, растленная власть которой сказывается, как видно, лишь после первого сближения. В ушах моих все еще звучали слова бедняги Стославского, поначалу не понятые мною: "Уверен, не сделайся я ее любовником, не попал бы в такую зависимость…"

   Даже если он преувеличивал разрушительное влияние Сары, все равно следует постоянно быть начеку. Во всяком случае, она явно испытывает ко мне влечение и, кто знает, не меня ли избрала следующей жертвой. Я вознамерился сыграть на ее благосклонности, делая вид, что поддаюсь ее чарам. Но пока остается лишь ждать, час еще не пробил.

   Между тем я часто навещал Сару, используя каждую свободную минуту. После того страшного свидания со Стославским она не позволила больше переступить порог его спальни, по-видимому, опасаясь возбудить подозрения или неприязнь. Я уступил ее настояниям, довольствуясь беседами и совместным чтением. Так миновали дни и недели, я постоянно и пристально изучал все нюансы разгорающейся в ней страсти. Однако не позволил себе ни словом, ни жестом нарушить приличия, тем изощреннее распаляя ее разнузданное любострастие. Моя воздержанность выводила ее из себя, и вот огонь наконец запылал. Так, понемногу, ситуация оказалась в моих руках.

   Однажды вечером пришлось нанести визит несколько позже обычного – около девяти, дабы хоть несколько мгновений провести вместе за ужином.

   Мягкий июньский вечер. В открытом окне столового покоя теплый ветерок слегка шевелил кружевные занавеси. Одуряюще пахло цветами, благоухал отцветающий жасмин. В кленовой аллее заливались соловьи, изредка пиликали засыпающие кузнечики.

   Я удобно расположился в кресле и потягивал кофе. Сара играла на фортепьяно экстатический танец дервишей. Ее руки виртуозно скользили по клавиатуре, извлекая звуки фанатичные, безумные, пьянящие. В эту минуту Сара была прекрасна. Ее бледное лицо пылало темным румянцем, глаза метали молнии, округлая, чудных очертаний грудь прерывистым дыханием, словно пенистые волны, вздымала кружева белого пеньюара.

   Вдруг среди полного забытья, слушая игру Сары и упиваясь знойной экзотической музыкой, я вспомнил о Стославском.

   Где он сейчас, что делает? Быть может, съежившись в углу, в соседней комнате, улыбается той бесстыдной улыбкой? Или игра Сары гальванизировала на мгновение это еще живое существо? И какая же пучина отчаяния бьется в этих человеческих останках!

   Я вскочил с места и, закрыв рукой клавиатуру, крикнул:

   – Довольно! Хочу видеть Стославского! И немедленно!

   Сара, застигнутая врасплох, надменно выпрямилась, спокойно подняла глаза:

   – Вы не увидите его.

   – Увижу непременно! Непременно, сударыня, вы, надеюсь, понимаете? И сейчас же! В противном случае…

   Не успел я договорить, как одежды Сары залило багровым отсветом: она стояла передо мной, словно объятая пламенем.

   Что случилось? Мы, позабыв обо всем, бросились к окну – над верхушками деревьев вставало кровавое зарево пожара.

   Издали теперь явственно доносились прежде заглушенные музыкой крики.

   В покой вбежали бледные слуги:

   – Ясновельможная пани, горит Полянка! Дом лесничего рядом с виллой охвачен огнем!

   Сара вопросительно обернулась ко мне.

   – Садитесь в мой экипаж – он у ворот, – решил я быстро.

   – А вы?

   – Сейчас приду, подождите в экипаже, мы уедем вместе, я только сниму в салоне ваш портрет, сударыня, тот, самый последний, самый прекрасный…

   Я вывел Сару и поручил слуге усадить ее в карету, сам вернулся в виллу. Разумеется, меня занимал не портрет, а Стославский. Не мог оставить на гибель друга.

   Сильным ударом мне удалось высадить дверь в спальню:

   – Казик! Казик! Это я! Горим! Где ты? Бежим!

   Мне ответило глухое молчание. В спальне было темно, ничего не видно. А вдруг он заснул?

   Я нащупал кнопку и включил свет. Крик ужаса вырвался из моей груди.

   На кресле, выдвинутом на середину комнаты, виднелась какая-то студенистая субстанция, силуэтом и контуром лица напоминавшая Стославского. Масса была совершенно прозрачна – сквозь нее просвечивала мебель на другом конце комнаты…

   Не веря глазам, я коснулся его: рука попала во что-то липкое, осклизлое, в какую-то густую жижу. Я быстро отдернул руку; с пальцев стекла клейкая масса, напоминающая желатин, и лениво капнула на пол.

   Вдруг масса в кресле заколебалась, слизистая субстанция затрепетала в странном ознобе и – распалась. Прозрачное вещество начало выделять одну за другой длинные туманные полосы, они поднимались, некоторое время плавали в воздухе, затем рассеивались и таяли в пространстве. Через несколько минут все было кончено – кресло опустело; Стославский исчез бесследно.

   Я бежал из виллы в полном ужасе; завидев экипаж, велел гнать изо всех сил. Мы ехали молча в зареве ревущего пожара. Сара ни о чем не спрашивала, у меня тем более не было охоты объясняться.

   В городе, устроив Сару в гостинице, я провел ночь дома.

   На следующий день газеты сообщили, что пожар, к счастью, удалось погасить, и вилла уцелела. Я поспешил с известием к Саре, она тут же решила возвращаться. Я отвез ее домой и остался жить в вилле – таково было горячее желание Сары. Согласился я без колебаний. О Стославском мы больше не упоминали. Началась новая страница моего знакомства со странной женщиной…

   От моей прежней тактики я вовсе не отказался; и хотя мы жили вместе и ежедневно общались, отношения наши отнюдь не сделались супружескими. Непосредственных доказательств разрушительного воздействия Сары у меня не было, однако инстинкт предостерегал от интимной связи. И потому я играл роль друга, идеального опекуна и советчика, старательно избегая всякой близости.

   Сару, по-видимому, мое упорство тревожило не на шутку и подстрекало любыми силами сломить сопротивление. Она пустила в ход весь арсенал приемов и уловок, какими располагает каждая привлекательная женщина, лишь бы одолеть меня.

   И признаюсь, не раз казалось, безумное искушение вот-вот возьмет верх, но образ Стославского, чудовищная картина последней стадии его земного бытия там, в роскошной спальне, охлаждала мои притязания, обращала в лед бурлящую кровь.

   Мое странное поведение поначалу сердило ее: первые месяцы нашего неестественного сожительства обернулись чередой бурных ссор. На все расспросы о причине столь загадочной воздержанности я отговаривался своими чисто платоническими чувствами к ней.

   – Слишком боготворю тебя, Сара, – отвечал я по обыкновению на ее страстные вспышки, – чтобы решиться овладеть твоим телом. Я вознес тебя на высочайший пьедестал и не смею коснуться края одежд твоих – нет, невозможно осквернить идеал!

   Она язвительно высмеивала меня, называла извращенным идеалистом и прочими, еще менее лестными эпитетами. Я хладнокровно выслушивал оскорбления и ждал, как развернутся дальше события.

   Миновал год. Если Сара и питала надежду одержать верх, теперь всякая уверенность оставила ее. Бесплодность самых ожесточенных атак сбивала с толку, она исподтишка бросала на меня недоуменные, даже испуганные взгляды. Ее страх и помог мне понять главное. Со временем я убедился в справедливости своих наблюдений: Сару толкал к близости вовсе не секс, причина лежала глубже – по-видимому, эротика была для нее вопросом жизни. Роковым оказалось ее влечение к моей особе, роковым, ибо она впервые проиграла – ведь до сих пор побеждала и повелевала она, Сара, ни один мужчина не устоял. По-видимому, как только очередной представитель сильного пола пленялся ею, между ними возникали особые отношения, таившие опасность для обеих сторон: все зависело от мужчины. Если он уступал, Сара получала над ним полную власть. Если же партнер удерживал дистанцию, ситуация становилась опасной для этой загадочной женщины. Кажется, положение осложнялось – пока она не восторжествовала над строптивым избранником, что-то не позволяло ей пасть в объятия соперника или расставить силки на кого-нибудь еще. До сих пор ее жизнь была победным маршем, триумфом укротительницы. Но час возмездия настал, и я сделался его орудием. Сара Брага не смела порвать со мной, избавиться от меня, как бы ни хотела.

   А мое могущество крепло день ото дня, закалялась моя несгибаемая воля. Через год исчезли все издевки и угрозы, сменились полнейшей покорностью и несмелыми просьбами. Сара Брага, гордая, царственная Сара начала униженно заискивать и молить у моих ног.

   Да, под угрозой оказались ее привлекательность и красота, ее дьявольская юность, а может быть, и нечто большее: сама жизнь.

   Через год совместной жизни Сара начала стареть. Однажды в ее волосах цвета воронова крыла я заметил предательские серебряные нити, а в уголках губ сеточку морщин. Гордый стан ее мало-помалу терял прежнюю гибкость, грудь утратила дивные очертания. Сара увядала, будто цветок, схваченный осенними заморозками.

   Она знала о происшедшей перемене – каждое зеркало убеждало в этом, а зеркал в вилле не перечесть.

   И тогда, к несказанной моей радости, я увидел отчаяние – дьявольское отчаяние в больших, черных, огненных глазах.

   Плод мести наливался, вызревал потихоньку, незаметно. Мои силы словно удесятерились, я, будто магнит, притягивал скрытую энергию, дремавшую в доме, и постоянно чувствовал таинственную помощь: в вилле я не одинок! То здесь, то там срывались плененные доселе таинственные вихри, высвобождались таинственные токи – рождались новые силы. Мне они способствовали. Сара тоже уловила их – с ужасом, с безграничным страхом затравленного зверя молила она о помощи. Безумная надежда! Ведь она прекрасно знала, кто и для чего высвободил эти силы!

   С тех пор Сара не решалась спать одна, в ужасе ждала она приближения вечерних часов. В доме всю ночь горел свет. В суеверном страхе перед какой-то страшной опасностью она бежала одиночества, боялась хоть на минуту расстаться со мной! И когда, наконец, измученная вечным бодрствованием, забывалась, ее преследовали ужасные сновидения, и не раз я ловил ее тихий, подавленный стон.

   Как-то ночью, вскочив с постели, полуобнаженная, с распущенными волосами, она прижалась ко мне в отчаянном ужасе, заслонив ладонями лицо.

   – Что с тобой? Не бойся, все лишь сон! – сказал я, сам тревожно вздрогнув.

   – Я боюсь, – прошептала она, дрожа как осенний лист, – боюсь. Не покидай меня. Я умру здесь, в доме, мне страшно.

   Если бы не мое решительное нежелание, она оставила бы виллу и уехала. Но я настоял на своем – она подчинилась.

   Наконец страх, отчаяние и бессильная ярость достигли апогея. Как-то ночью, обезумев от удушливого кошмара, с глазами, вылезшими из орбит, она вскочила с постели и, тяжело дыша, склонилась надо мной. С ее губ сорвался свистящий шепот:

   – Возьми меня, ты, палач! Или умрешь!

   Блеснуло лезвие венецианского кинжала.

   Я отбросил ее взглядом: поднятая рука упала, словно парализованная, стилет выскользнул из недвижных пальцев.

   Смеясь, я уселся в кресло, где в последний раз видел погибшего Стославского.

   – Ха-ха-ха! И сие, как видишь, я тоже предугадал. Тебе так давно хотелось знать, почему я брезговал твоим телом, почему презирал, почему не желал иметь с тобой ничего общего? В ответ прочитаю тебе кое-что из старинной священной книги. Теперь ты можешь сесть – вон там, напротив меня. И не вздумай снова бросаться! Убить меня тебе не удастся! Ну, так послушай!

   С покорностью приговоренной жертвы она опустилась на ковер.

   Я достал из шкафчика Ветхий Завет. В последнее время я вдохновенно постигал причудливые тайны вечной книги, упоенный поэзией слова и глубиной содержания. Вот Третья Книга Царств; спокойно, проникнутый торжественностью минуты, я прочел из первой главы:

   – "Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться.

   И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтобы она предстояла царю, и ходила за ним, и лежала с ним, – и будет тепло господину нашему царю.

   И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю.

   Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему…"

   Я прервал чтение и посмотрел на Сару.

   Она избегала моего взгляда.

   – Ну как? Понимаешь теперь?

   Она передернула плечами:

   – Какое мне дело до этого? Зачем ты читаешь, ведь к нам Завет не имеет отношения!

   – Не лги, Сара! Ты все понимаешь. Сей престарелый эгоист – твой праотец и учитель.

   – Ты с ума сошел. – Она яростно закусила губы.

   – Лжешь, Сара! Послушай еще отрывки из Книги Товита, главы третья и шестая. Здесь уже никаких иных толкований – все явно.

   – Из Книги Товита? – пробормотала Сара, словно во сне.

   – Да, из истории Товита и Сары; по удивительному стечению обстоятельств тебя зовут Сара, как и ту сатанинскую женщину… Слушай же:

   "…В тот самый день случилось и Саре, дочери Рагуиловой, терпеть укоризны от служанок отца своего, за то, что она была отдаваема семи мужьям, но Асмодей, злой дух, умерщвлял их…"

   Перевернув страницу, я читал далее из шестой главы:

   "Так ответил Ангел: Ныне мы переночуем у Рагуила... у которого есть дочь по имени Сара...Тебе предназначено наследство ее...

   И тогда юноша ответил Ангелу: Брат Азарий, я слышал, что эту девицу выдавали семи мужам, но все они гибли в брачной комнате. А я один у отца моего и боюсь, как бы войдя к ней, не умереть подобно прежним...

   И сказал ему тогда Рафаил:

   ...покажу тебе, кто они, над кем сатана власть имеет. Те... что Бога от себя гонят, а сластолюбию своему угождают... над ними сатана власть имеет ...а как войдешь к ней в брачную комнату, воздержись три дня, не познай ее, только лишь молитвы с ней твори".

   Я закрыл Библию и посмотрел на Сару.

   Никогда не забуду ее в этот трагический миг. Отчаяние и стыд, ярость, страх и непостижимая боль поднялись из пучины ее демонической души, чтобы заиграть в последний раз на лице диким аккордом диссонансов.

   Она метнулась ко мне пантерой, с хищно искривленными пальцами:

   – Подлец! Ты обманул меня, выведал мою тайну, уничтожил и еще глумишься!

   Я схватил занесенную для удара руку и отобрал оружие:

   – Спокойно, ведьма! Сегодня наша последняя ночь, завтра я оставлю твой дом навсегда. Но ты не проведешь со мной оставшихся до рассвета часов. Мне омерзительно твое общество. К тому же ты опасная мегера, и я запру тебя в салоне. Хочу наконец отдохнуть один.

   Она царапалась, вырывалась, но я силой увлек ее в салон, залитый потоками света. Заперев дверь, вернулся в спальню и, обессиленный борьбой, тяжело оперся о подоконник, вглядываясь в траурную ночь.

   Внезапно тишину пронзил ужасный, надрывающий душу крик. Крик столь пронзительный, столь безысходный, что я вопреки решению бросился обратно в салон.

   Темень. Еще мгновение назад комната была ярко освещена, сейчас здесь царила непроглядная ночная темень: погасли все лампионы, все фантастические жирандоли. Крик резко оборвался, наступила глухая душная тишина.

   Гнетущий страх погнал меня в спальню за лампой. Вернувшись, я осветил зал и увидел ее на возвышении… Сара лежала навзничь с раскинутыми руками. Лицо, искаженное страшной гримасой, смотрело на меня остекленелыми глазами самой смерти: пораженная нечеловеческим ужасом, она умерла мгновенно.

Пер. с польского И. Колташевой

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)