ГОЛЕМ
Рука Франкенштейна

Рука Франкенштейна

Метки: | |

   За окном гремит дождь по водостоку. В коридоре бодрствует свет лампы на странице назначений.
   Меня посылают за телом.

   Не ближний свет – подвалом через два корпуса. Еще и каталка – спасибочки! Только-только собралась в ординаторской попить чайку, а ведь там пахнет домашними бутербродами и слушают Цоя, и на пятнадцать минут можно сделать вид, что никакого отделения на свете не существует, а мы собрались здесь чисто по-дружески, поделиться анекдотами и колбасой. Спасибо, санитара выделили в помощь. Знакомого. Зовут Дима.

   - Дим, а Дим, поехали.
   - Чего?
   - Ничего. Вези каталку.

   - Мягкую на рентген утащили. Осталась только жесткая.

   - Давай жесткую. Пациенту уже все равно.

   Арчатый свод в конце коридора, по выходе из отделения – он меня ест. Просто ест. Осененные его серым, как четверодневный жмурик, нимбом, тянутся дни моей практики. Не могу отделаться от мысли, что корпус строился как монастырь, а этот свод архитектурно предназначался для того, чтобы внушать отвращение к посюсторонней бренности. Вдобавок черные жирные электрические провода пронизывают его, как червяки – гнилой сыр. Сейчас я поглощена взбрыкивающей каталкой и якобы не замечаю свода, но мне хорошо известно, что он придет ко мне позже. В течение рабочего дня, как и после него, серый арчатый свод является фоном моего рассудка. Он меня пригибает. Он меня топит. Печать, которую он поставил на мне, изгладится годы спустя – если изгладится.

   - Садись, - предлагает санитар Дима, стоит нам вывезти в подвал каталку, - домчу, как на такси.
   Каталка железная, холодная даже через шерстяную юбку и белый халат. В качестве платы за такси припоминаю вслух рассказ, вычитанный в эпоху моей подростковости из сборника зарубежной фантастики. Дело там крутилось вокруг одного военачальника. Немецкого средневекового. Звали его как-то похоже на Берлифитцинг, но не помню: я постаралась вытеснить из своей памяти латинскими названиями костей и мышц все исторические имена, звучащие поэмами для тех, кто не осилил элементарное стихосложение. В бою Берлифитцингу отрубили руку, и мастер сделал ему взамен железную. Берлифитцинг был жестоким. После его смерти рука жила и душила людей.
   - Вот фигня-то, - заявляет Дима. Он каждый раз так заявляет и неизменно просит новой фигни.
   - Всё тебе фигня. Вези поаккуратнее, уронишь.
   - Уроню? Я-то? Я тебя так прокачу щас!

   Со звоном, треском и уханьем разгоняемся по кафелю подвала и несемся, морально сражая медленно передвигающихся встречных нянечек, врачей-консультантов и больных, которые тащат свои отягощенные истории болезней из корпуса в корпус. Хватаюсь за острые железные края нашего транспортного средства, чтоб не слететь; поджимаю ноги, чтоб не царапать носками сандалий стены, все в оббитой масляной краске.

   - Стоп! Проехали! Разворачивайся!

   Я думала, мы прибудем слишком рано, но, оказывается, затребованное тело нас ждет. В окружении лабораторных шкафов, напоминающих старый кабинет химии, на столе, ездящем по рельсам, результате незаконных соитий анатомического и ренгтеновского столов – оно. Обезрученное по плечи, обезноженное по бёдра. Без головы. Туловище. Оно женское. Не успевшие обвиснуть вследствие возраста и материнства груди, распрямившиеся от выдерживания в мокрой среде волоски на юном заостренном лобке. Пока я расписываюсь в журнале получений, мой спутник ощупывает бывшую неё взглядом, которому ничто не стыдно и ничто не страшно:

   - Ничего была. Роскошь тело. Не то, что у тебя.
   Не стоит нарываться на хамство: "Ты меня голой видел?" Отвечаю с запредельным миролюбием:

   - У меня зато голова есть.
   - Это точно. Голова у тебя, как Дом советов.

   На обратном пути уже не меня везут, а я везу, толкая прикрытую зелёной, сразу замокревшей простыней каталку, поэтому не до болтовни. Но Дима, который тянет каталку за собой с ее головного конца, требует продолжения:

   - Ну, а ты не досказала, чего дальше с рукой.
   - А дальше – в наше время один человек, изучавший историю Метценгерштейна…
   - Кого?
   - Ну, того, которого была рука.
   - Ты вроде его раньше как-то по-другому называла.
   Да, точно. Берлифитцинг… Метценгерштейн… Остатки литературного мусора плетут собственные кружева. Да какая разница! Хоть Франкенштейн. Железная рука Франкенштейна.

   Добрались обратно, и кончилась моя история. Заглохла при взрыве хохота из ординаторской – у нас самый веселый персонал по всей больнице!

   Навстречу – зав. отделением. При виде него неопытные сестрички прячутся в шкафы с медикаментами, а врачи делают вид, что никогда не отдыхают, не спят и не пьют на рабочем месте. А вот ко мне он благосклонен, если вообще обращает на меня внимание. Сейчас заведующий обращает внимание только на наш груз. Приподымает простыню. "Здесь мертвые учат живых", - высвечивается у него на лбу мудрость, начертанная над моргами… нет, скорее: "Здесь мертвые помогают живым".

   - Отлично. Молодец, - это ко мне. – Вы нам очень помогли. Ставлю вам отличную оценку за практику.
   В качестве поощрения:
   - Выучитесь – приходите к нам работать.
   Не киваю.
   Дождь шуршит сквозь листву, впитываясь в землю. Смотреть в белёсое небо - режет глаза.

   Назавтра подавайте солнышко! В день прощания с этим здорово породневшим мне отделением. Я бы не прочь и без солнышка, и сегодня уйти насовсем. Выздороветь. Отделением болеешь, словно вялотекущим гриппом. Ещё неделя, и я могла бы не поверить, что в мире есть что-нибудь, кроме дождя, и тот за стеклами. Дом, немедицинские друзья, родители, книги, кино - все становится неправдоподобно, кроме коридоров, кое-как покрашенных масляной краской. Кроме источенного червями-проводами арчатого свода над выходом, заставляющего желать выхода в другой мир. Совсем сияющий и совсем другой.

   - Вы ведь так и не обедали? – забота со стороны заведующего кажется чудом, как если бы по радио прочли мои стихи. – Подите перекусите.

   - Я сначала к своим, Петр Леонидович.

   Перед дверью палаты я, как обычно, стискиваю зубы и вдыхаю поглубже – приготовьтесь к погружению. Воздух коридора, тусклый и пересыщенный лекарствами – воздух свободы по сравнению с тем, что ожидает меня внутри. Три, два… один! Пластмассовая, грязным бинтом перетянутая, точно раненая, ручка двери движется вниз под нажатием моей ничуть не железной, а вмиг вспотевшей ладони.
   Мои меня встречают.

   Толик, как обычно, у окна – уперся глазами в пыльный дождь. Воображает себе какую-то фантастику – путешествие в джунгли, выход в открытый космос или как он гуляет там внизу под окном. Услышав звук открываемой двери, совершает поворот на костылях – так же естественно, как другой повернул бы голову. Когда видишь Толиковы костыли отдельно от Толика, не верится, что кому-то могут быть нужны такие маленькие. Могут. Просто человек сам еще маленький и плохо растет.

   От Иринки мама отшнуровывает сложную кожно-металлическую конструкцию, с помощью которой, и ещё трёхногой палки, Иринка способна немного ковылять между кроватями. "Побегала, пошалила, - приговаривает мама, - а теперь и полежать пора." Иринка сердито воет со слезами: хочет бегать и шалить. Вредная капризуха. При виде меня замолкает: вдруг укол пропишу за непослушание?

   Остальные мои – лежачие. Во взрослых палатах лежачие – те, кто ходил, а потом слег. Здесь – те, кто не вставал никогда.

   Одному из этих обвисающе-вялых, прописянных-прокаканных от недержания существ помогут клетки спинного мозга, который Петр Леонидович извлечет из позвоночного канала мертвой женщины. Что вынудило ее умереть такой молодой? Как лишилась рук и ног? Авария? Катастрофа? Неважно. Роскошь-тело в бытность свою женщиной могло плавать, играть в теннис, бегать босиком по траве. Новый владелец клеток ее спинного мозга сменит вечную кровать на кожно-металлические орудия пытки, которые будут расти вместе со своим владельцем, но никогда не покинут его. Какой смысл? Неважно. Тот самый острый смысл, вырвавший меня из книг, на черноземе которых я оранжерейно произрастала, и бросивший сюда, где я усыхаю, корчусь и покрываюсь плесенью, но где я нужна. Думала, что нужна. Практика заканчивается, а кому я здесь помогла по-настоящему? Так, способствовала затыканию повседневных дыр. Со мной или без меня, ничто не изменилось.

   Пододвигаю стул к Иринкиной кровати. Слушаю сердце и легкие, пальпирую печень, проверяю подвижность суставов. Она уже откапризничалась и мокрыми глазами наблюдает за мной. У детей бывают сложные и строгие лица.

   Я рассказывала своим сказки про цыпленка, медвежонка, колобка. Может, надо было о другом? О том, как железная рука – грубоватый, но галантный феодал – приглашает на танец юный, тонкий и застенчивый шинно-гильзовый аппарат из кожи и алюминия? А вокруг подпрыгивают, кружатся крохотные костыли: у одних подлокотники обиты тканью в горошек, у других – в цветочек?

   Назавтра стекла снова в каплях. Но дети должны дышать свежим воздухом. Я становлюсь вышиной под потолок, собираю всех моих на руки и накрываю их белым халатом. Мои с испуганной радостью визжат, когда я несу их сквозь коридор. Арка выхода оказывается на уровне моих плеч: пройти невозможно, но невозможно и пригнуться, иначе я растеряю детей. И я ломаю отделение. Стены больше не нужны: там, снаружи, все мы будем счастливы и здоровы.

   Нас встречает солнце. Непросохшая зелень.
   Вслед за нами толпой вываливают протезы, аппараты, трости, костыли. Проводить.

















































twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)