ГОЛЕМ
Калеб. Судьба. Перезагрузка

Калеб. Судьба. Перезагрузка

Метки: | | | |

Посвящается Игорю Таратенко,

который знает, как засасывают компьютерные игры

Он, стиснув зубы, смотрел мне вслед.

Всё было словно на самом деле,

Но приглядевшись, он сразу понял,

Что я не оставляю следов на свежем снегу…

Снег был далёк от белизны и свежести. Там и сям расплывались розовые, багровые, ржавые пятна, которые местами расклюкивались в заледенелую мутную кашу. Из снега торчали окостенелые серые фрагменты рук и ног. К нему пристали остатки кишок – если бы на морозе не замерзали все запахи, вонь стояла бы, как в сортире! Оторванные головы таращили из наста агонально выпученные глаза. Заворожённое холодом пространство выглядело так, словно стало полем боя.

Скорее, бойни…

Да, бойня – подходящее словцо.

Лютый мороз делал воздух конгломератом хрустальнейшей ясности, в котором чётко вырисовывалась высокая фигура. Чёрная шляпа, чёрный кожаный плащ. Плотно облегающие штаны заправлены в высокие сапоги. Верхняя часть лица скрыта платком, в прорезях которого сверкают необычные глаза – точно в чёрном стекле отражаются пляшущие языки пламени. Плечи широкие, голова маленькая, шея бычья. Пистолет за поясом, обрез за плечами и изрядный запас взрывчатки под плащом сигнализировали, что с этим подозрительным субъектом лучше не встречаться. Даже в самом сердце снегов…

- Лучше было бы не пойти, - время от времени бормотал он в такт шагам. – Лучше было бы. Но, срань господня, как я мог не пойти?

Этот рефрен настолько с ним сросся, что Калеб уже забыл: не пойти – куда? В эти продутые свирепым северным ветром края? Под командование Чернобога? В Зал Посвящения?

I

Тем знаменательным вечером пятницы Калебу отчаянно не хотелось идти в Зал Посвящения.

Почему? Предчувствие, скажете вы? Чёрта лысого! Калеб не относился к сенситивным особам. Того, кто в семнадцать лет завоевал славу самого меткого стрелка в Западном Техасе, отродясь не посещали ни предчувствия, ни угрызения совести. Вещих снов, и то не видел. Ни разу. Честно говоря, он и обычных снов, как правило, не видел: после бутылки виски на сон грядущий отрубаешься намертво.

Если бы что-то недоброе предчувствовала Офелия, ещё куда ни шло: рыжеволосая красотка, чьего умения обращаться с оружием хватило бы на двух мужчин, была временами склонна к бабским слабостям вроде платьев с рюшечками и сюсюканья над младенцами или котятами – а разве предчувствия не относятся к тому же разряду? Ну, или если бы, допустим, темнокожий гибкий Габриэль, сочетающий хладнокровную жестокость в бою со смешными суевериями, обронил со своим креольским акцентом: "Щто-то мне штращно, будто кто-то прощёл по моей могиле…" Или если бы могучий Ишмаэль, раскинув свои эфемериды, скупо изрёк: "Стояние Сатурна предвещает неприятности".

Но никто из четверых Избранных не предвидел ничего дурного. А Калеб – менее всех.

Так почему же он не хотел идти в Зал Посвящения вечером той, всё изменившей, пятницы? Может, не исполнил какой-нибудь приказ и ждал кары?

Вот ещё! Калеб служил культу Кабал не за страх, а за совесть… И за Офелию? В определённом смысле, да: если бы не культ, не видать бы Калебу Офелии. Она осталась бы женой почтенного Прайса, если бы не весна 1871 года…

Точно. Всё началось в 1871 году. Весенний вечер едва начинал смеркаться. Лошадь Калеба давно сменила рысь на шаг и в голодном унынии время от времени пыталась щипнуть то один, то другой придорожный кактус. Калеб был далёк от забот о своём средстве передвижения. В двадцать четыре года он не был склонен излишне заботиться и о самом себе. О том, где найдёт сегодня ночлег, выпивку, закуску… Жизненный опыт подсказывал, что парень, владеющий стрельбой с двух рук, обретёт всё это без лишнего усилия. Скорей всего, обойдётся даже без крови. Стоит распахнуть ногой дверь и бросить: "Здорово, ребята, я – Техасский Стрелок", - и бармен, с почтительно-испуганным огоньком в косящих от усердия глазах, притащит ему бутылку виски и бифштекс с кровью… Нет, пожалуй, вместо виски он потребует текилу. Но бифштекс обязан быть лишь чуть-чуть обжаренным. Ох, до чего же любит Калеб эту сладковатую пряность крови!

Увлечённый составлением меню ужина, Калеб не сразу обратил внимание на отдалённые крики. А вот его коняга, трепетно дёрнув шкурой на холке, повернула морду туда, где на фоне обесцвеченного закатом неба колебалось такое же бледное пламя. В этом сложении двух бледностей мерещилось что-то болезненное, тонкое, какая-то изысканность беды. А дом, охваченный пожаром, был чёрен. Как самый чёрный кладбищенский ворон. Как самая чёрная болотная гнилушка. Как выхваченный наугад и вставленный в рамку заката кусок ночи, готовый поведать правду о надвигающейся тьме.

Почему Калеб взбодрил свою лошадь шпорами в бока, гоня её к горящему дому? Почему, обмотав голову плащом и задыхаясь в едком дыму, протопал на второй этаж по лестнице, когда пламя гналось по его следам? Почему, вышибив локтем стекло, прыгнул, прижимая к себе тело чужой тогда женщины – рискуя собой, обеспечивая мягкую посадку ей? Калеб не привык копаться в своих побуждениях. Стрелять – так стрелять. Спасать – так спасать.

За подвиг он не ждал награды – но получил её. Свой бесценный приз. Свою Офелию Прайс. С неумелой взволнованной грубостью он оттирал рукавом от сажи её лицо – нежное, точно у ангела из неглазурованного фарфора, который склонял свои крылья на комоде у Калебовой тётушки, вышедшей за католика. Волосы были рыжие – казалось, огонь пощадил их, найдя слишком много сходства с собой. А когда она открыла зелёные и освежающие, точно ветер с моря, глаза, Калеб постиг, насколько же он неискушён в женщинах. И насколько счастлив.

- Негодяй! – Первое слово из уст перепачканного ангелочка заставило Калеба отпрянуть, застонав от боли в колене. Но ненавидящий взгляд зелёных глаз был устремлён в сторону дома, а значит, ругательство адресовалось не Калебу. – Негодяй! Чистоплюй! Паршивец! Из-за него погиб Джоунси, мой сынок!

- Не горюйте так, миссус, - приговаривал Калеб, на правах спасателя прижимая вздрагивающую от рыданий красавицу к своей груди. – Скажите только, кто это сделал. Слово Техасского Стрелка, ему не жить.

Но оказалось, всё не так просто. И негодяем Офелия обозвала не того, кто поджёг её дом, и даже не того, кто отдал этот жестокий приказ, а своего мужа, чей труп сейчас дотлевал среди развалин. Мистер Прайс решил порвать с сектой Кабал, которая поклоняется могущественному Чернобогу. Отступнику было известно, что тем самым он ставит под удар жену и сына, но и это не удержало его.

- Дурак! – рыдала Офелия. – Он должен был знать, что Кабал всегда исполняет свои угрозы. Что культ Чернобога – сила! Великая сила, с которой не спорят!

Сила… Если у Калеба имелась жизненная философия, то вся она вмещалась в это короткое ёмкое слово. Сила – вот единственное, что помогает выживать и ради чего стоит жить. А ради чего ещё? Ради семьи, детей, грошового счастья жалкой обеспеченности? Всё это в любую минуту может пойти прахом или быть отнято. Ради загробного воздаяния? Ну, это уж полная глупость: отказываться от доброй перестрелки, красивых женщин и спиртного ради того, чтобы потом целую вечность тренькать на арфе, покачиваясь на облачках? Нет уж! Ни то, ни другое Калебу не по сердцу. У него другая дорога.

Где бы ни появлялся Техасский Стрелок, он заставлял себя уважать благодаря силе. Силе руки, силе оружия, силе напора и упорства. Похоже, парни из культа Кабал действуют так же. Надо бы с ними познакомиться…

Такова вкратце история о том, как Техасский Стрелок заполучил Офелию. А культ Кабал заполучил Техасского Стрелка.

Эх, и погулял же Калеб со своими новыми друзьями! Изрядно погулял по Америке, подчиняя культу всё новые и новые пространства, приобретая за ничтожную цену, а то и бесплатно, фермы, заводы, фабрики, природные угодья, научные лаборатории… Сам президент не мог ничего поделать. "Бог создал людей равными, мистер Кольт уравнял их в правах", - любил повторять Калеб, убедительно доказывая, что правота всегда на стороне того, кто лучше владеет кольтом.

А ведь помимо пистолетов, у культистов было оружие с невиданным разрушительным действием. Было лекарство, моментально и безо всякого следа заживляющее раны. Были странные способы запугать человека, свести его с ума… "Похоже, Чернобог на самом деле существует", - шептали добрые протестанты. Скептики возражали: за деньги, которые находятся в распоряжении культа, можно купить и самое редкое оружие, и новейшие медикаменты, и много ещё такого, что для нищих и глупых представляется сверхъестественным.

Что до Калеба, он тоже поначалу верил, что вся эта петрушка с Чернобогом, все потайные святилища, многочасовые ритуалы, рясы с капюшонами и латинский жаргон – лишь прикрытие для крупного бизнеса. Верил до тех пор, пока сам – неведомо, какими судьбами – не угодил в число Избранных. Вместе с Офелией, Ишмаэлем и Габриэлем. А на этом – высшем – уровне иерархии общение с Тем, Кто Связывает, Пожирателем Душ, становилось одной из нормальных служебных обязанностей. Практически рутиной…

Но если это было так – почему же, объясните, Калебу до смерти не хотелось отправляться в Зал Посвящения вечером той самой пятницы?

Ответ прост.

Калеб вообще терпеть не мог визитов в Зал Посвящения.

Он пережил уже немало встреч с Чернобогом – но это не означало, что он привык к облику Пожирателя Душ. К такому нельзя привыкнуть. Калеб никогда не разговаривал на эту тему с другими Избранными – может быть, опасаясь, что когда они все сознаются в одних и тех же чувствах, для них станет невозможным вести прежнюю жизнь… при том, что вести какую-либо другую жизнь они уже не смогут, а главное, не захотят.

Участь Избранного в целом была Калебу по нраву. Но это склонённое оцепенение у подножия гигантского трона Того, Кто Связывает – каждый раз это была вмятина в памяти. Кровавое пятно в сознании, не смывающееся ни текилой, ни виски.

Не то, чтобы Калеб боялся Чернобога…

Ну да. Если честно, Калеб боялся Чернобога.

Учитывая, что подавляющее большинство тех, кому довелось узнать Калеба и уцелеть, боялись его, это само по себе кое на что намекает.

II

- Эй, лисичка, хватит наводить красоту! – бросил Калеб в глубину комнаты, где Офелия принаряжалась для визита в Зал Посвящения.

Не то, чтобы Калеб так стремился на встречу с Чернобогом. Как мы уже установили, совсем не стремился. Но он придерживался точки зрения, что если неприятность должна случиться, лучше с ней разделаться побыстрей.

- Да, и не вздумай напялить юбку! Я тебя через мост тащить на спине не собираюсь!

Вторая причина поторопить Офелию заключалась в том, что Калеб терпеть не мог, когда его возлюбленная начинала копаться. Да вот хотя бы не далее как две недели назад, когда Избранным пришлось потолковать по душам с одним владельцем казино, не оценившим преимуществ членства в культе… Ведь очевидно, что тело, подвешенное за ноги к потолку и обработанное факелами до состояния хорошо прожаренного барбекю, потеряло чувствительность – так нет же, обязательно надо было Офелии покопаться в его внутренностях! Этой нарочитой женской медлительности Калеб не понимал. Другое дело – запустить в ещё дышащего, но уже готового к погребению клиента добрую порцию взрывчатки! Чтоб кишки прилипли к потолку! По крайней мере, весело, хотя, может, и не так живописно.

- Никаких юбок. – Офелия, подскочив, повисла на его шее и влепила прямо в губы поцелуй. Свободная белая рубашка, джинсы на широком кожаном ремне, полыхающие волосы убраны под стетсоновскую шляпу – ковбой-подросток, если не вглядываться в лицо. Да, ещё одна примета женственности: золотой медальон, который так соблазнительно подпрыгивал пониже ключиц… Этот её облик привлекал Калеба не меньше, чем светская леди в платье с открытыми плечами или дьяволица в чёрном плаще с капюшоном. Пожалуй, ради Офелии он послал бы подальше самого Чернобога, если бы только возжелал остаться с ней вдвоём… но вот беда, при мысли о Чернобоге всё в нём падало. Место рьяной мужской энергии заполняла беспросветная, как вода в болоте, тоска.

- Пойдём. Ишмаэль и Габриэль, наверное, ждут нас у подъезда.

В скромном городке Сент-Олбанс, одним из первых подпавшем под влияние культа, на окраинной улице стоял четырёхэтажный дом – типичное обиталище работяг, которые стекаются в свои клетушки, чтобы отсыпаться, утешаться выпивкой, наспех плодить со сварливыми, давно потерявшими красоту, жёнами хилых и наглых детей. Прямоугольная, без архитектурных излишеств, форма, грязные квадраты окон, чахлые деревца по обеим сторонам двери – ничто не нарушаловпечатления заурядности.

И лишь отсутствие детского рёва и семейных перебранок намекало, что с домом не всё так гладко…

Калеб понятия не имел, почему Чернобог разместил вход в Зал Посвящения в таком неприглядном месте. Возможно, затем, чтобы очевидней был контаст между здешним убожеством – и величием его владений. А может, для конспирации. Или… Никто не знает. Что они вообще знают о Чернобоге? Кое-что – и ничего стопроцентно достоверного. Тот, Кто Связывает, предпочитает выражаться загадками. Загадочно даже само его имя: Чер-но-бог… Калеб слышал, якобы оно означает "Повелитель Тьмы" на одном из восточных языков… Но кто осмелится утверждать наверняка?

При свете вспухающей в небе полной, необыкновенно крупной сегодня луны Калеб и Офелия без труда различили возле подъезда две знакомые фигуры. Одна, широкоплечая и высокая, неподвижностью напоминала памятник. Вторая, тонкая и вёрткая, непрерывно приплясывала, извивалась, перетекала из одной позы в другую.

- Щто-то вы запоздали, - приветствовала их фигура тонкая и подвижная. – Ну, нищего, время ещть. Нащнём нащи игры. Клющи!

Одновременно, точно мечи из ножен, Избранные выхватили свои ключи. Те самые, которые нельзя ни выбросить, ни потерять, ни употребить по собственному желанию. Которые таинственным образом исчезали после отпирания очередной двери – и так же таинственно появлялись, когда ситуация требовала того. Ключ Калеба был означен кинжалом. Офелии достался череп. У Габриэля – паук. На ключе у Ишмаэля – пламя. Даже Избранные не до конца прозревали смысл, вложенный Чернобогом в эти символы. Зато им хорошо был известен порядок проникновения в его мир. Четыре двери – и для каждой свой ключ.

Смысл заключался в том, что лишь вчетвером могли они проникнуть в Зал Посвящения.

Дверь подъезда выглядела обшарпанной и такой хлипкой, будто её можно выбить коленом. На самом деле, её не брал даже динамит. Испробовано! Прочные чары защищали этот совсем не внушительный артефакт из восьми досок. Первая дверь поддавалась лишь ключу Ишмаэля. Это было справедливо: Ишмаэль как-то в минуту откровенности (ещё более редкую у него, чем минута разговорчивости) признался, что был одним из тех, кто вызвал Чернобога в наш земной мир, чтобы тот правил здесь во плоти… ну, или в том, что служило Чернобогу плотью. Первенства Ишмаэля никто не оспаривал. Как бы это объяснить: любая компания, где оказывался Ишмаэль, невольно признавала его метафизическое, не зависящее от реального возраста старшинство. Калебу он был вроде брата… То есть, если бы у Калеба был старший брат, ему хотелось бы, чтобы он походил на Ишмаэля.

Ведущая вверх лестница выглядела такой убогой, что на ней, по идее, должно было пахнуть мусором и кошками. На самом деле первый этаж просачивался сюда иным конгломератом запахов. Разило затхлыми досками. Сургучными печатями, манильской пенькой. Первый этаж использовался как складское помещение: здесь ступенчато громоздились ящики, забитые оружием, боеприпасами, защитными жилетами, медикаментами и прочими полезными для ведения войны вещами. Когда возникала надобность пополнить текущие запасы, Ишмаэлю достаточно было полезть в карман за своим ключом – и брать отсюда всё, чего душа пожелает. Также на первом этаже имелся запас гробов… для противников, которые заслуживали быть похороненными заживо. Трупы обычных граждан Избранные оставляли без внимания, в лучшем случае предпочитая их взрывать или сжигать.

Широкая, выстланная ковровой дорожкой дверь в конце первого этажа упиралась в железную дверь, честь открытия которой принадлежала Габриэлю. Самый красивый среди Избранных, за исключением разве что Офелии, Габриэль гордился бронзовой кожей, тонкими чертами лица и красными, пухлыми, как у девушки, губами. Но стоило ему повернуть паучий ключ в замке, красота блёкла: на кожу наползала серая бледность, лицо морщилось. И это нельзя было объяснить только страхом. Уроженец Юга, Габриэль любил тепло, а на втором этаже царил холод. Разлютейший! Как этого удавалось достичь в любое время года, в том числе на вершине жаркого июня? Магия? Да, магия - направленная на сугубо бытовые нужды. Весь этаж представлял собой гигантскую морозильную камеру для хранения еды. Здесь свисали с крючьев свиные и телячьи туши – провианта хватит на целое войско, - а о таких мелочах, как ощипанные куры, и говорить нечего. Но главное – сердца. Восхитительно свежие, продолжающие биться сердца, вырванные из груди ещё живых людей. Средство, замечательно заживляющее раны и восстанавливающее силы. И хотя Избранные, по старой памяти, любили время от времени скушать котлету, бифштекс или куриный окорочок, эти заурядные вкусы постепенно отмирали. Пробьёт час – единственным питанием их станут человеческие сердца и кровь.

"Поскорей бы! – говаривала Калебу Офелия. – Не придётся возиться с готовкой!"

Преодолев винтовую лесенку, Избранные попадали к белой строгой двустворчатой двери, которая была бы уместна в больнице. И впрямь, третий этаж, который открывался ключом со знаком черепа, напоминал больницу. По одну сторону длинного коридора тянулись стеклянные перегородки, за которыми просматривались операционные столы, наборы остро сверкающих пинцетов, скальпелей и других инструментов, банки с плавающими в растворе мозгами. По другую сторону – обыкновенные палаты с обыкновенными койками. Необыкновенными были лишь пациенты – поражавшие бледностью неподвижных маскообразных лиц. В палатах и лабораториях трудились крайне молчаливые и крайне прилежные люди в белых халатах, решая задачу: как превратить недавних жертв культа в его бесстрашных солдат? Формально учёные подчинялись Избранным, но на практике даже Ишмаэль не в силах был понять тонкости производимой здесь работы. И, откровенно говоря, когда Калеб заглядывал белохалатникам в их опустошённые, высосанные привычкой запредельного напряжения глаза (неужели учёные здесь заперты, как пленники?), он как-то совсем не жаждал этого понимания…

На четвёртый этаж Избранных возносило подъёмное устройство, подобного которому нет, наверное, в самых богатых домах (оно обозначалось магическим словом "лифт"). Дверь, поддающуюся ключу с кинжалом, украшало изображение рогатой головы, в чертах которой соединялось звериное и человеческое. Этаж был грандиозен до того, что дух захватывало. Он был вопиюще роскошен – и вопиюще велик. Откуда в убогом окраинном доме бралось пространство, способное вместить бесконечную анфиладу залов? Нефритовые колонны, мраморные подножия. Алтари – некоторые из них представляли собой чудо искусства, другие казались омерзительно живыми. В чёрных зеркалах проскальзывали нездешние образы, от которых Калеба тянуло зажмуриться – но гипнотический ужас против воли заставлял не отводить глаз.

"Шиал – мать пауков… Чеог – каменная гаргулья… Цербер – пёс бездны…" - глуховато называл имена тварей Ишмаэль, привлекая к себе друзей за плечи, словно желая их защитить. Доброе намерение – но этот номер не сработал бы. При всех своих заклинаниях и амулетах, гигант Ишмаэль выглядел слишком маленьким по сравнению с каждым из этих порождений тьмы. Плачевно маленьким…

Аберрации пространства на последнем этаже в какой-то мере подготавливали Избранных к тому, что найдут они за пятой, последней дверью. Совершенно простая, низкая, полукруглая, она не запиралась – как бы намекая на то, что сюда никто особенно не желает войти. За ней не было… ничего. Всего лишь шаткий мосток над бездонной пропастью, ведущий к площадке на вершине горы… Да, именно так. Исчез город: вместо него явилась гора – превыше всех гор. Грозно кипели над нею раскалённые облака.

И там лежал вход в Зал Посвящения.

III

Когда Калебу было восемь лет (хотя порой представляется, что ему никогда не было восемь лет или что это был совсем другой, посторонний Калеб), приятели, не способные смириться с тем, что он всех сильнее, ловчее и чаще побеждает в драках, решили подстроить розыгрыш. В одно прекрасное утро, завидев Калеба, они принялись нарочито перешёптываться и подталкивать друг друга в бока. А когда он спросил, о чём это они, ответили, что в овраге поселилось чудовище. Оно выползает только после захода солнца. Глаза горят, пасть огнём пышет, лапы с тремя когтистыми пальцами, а хвост, как целая гремучая змея.

"Чудовищ не бывает", - сказал Калеб.

"А слабо тебе пойти и посмотреть?"

"Ему слабо!"

"Калеб трусит!"

После такого нельзя было не пойти тем же вечером к оврагу. И Калеб пошёл. Но не раньше, чем, со взрослой предусмотрительностью, приметил среди дня неплохое скопление камней. Подойдя к оврагу, он отчётливо видел эту белеющую в осенней темноте горку. И когда с другой стороны поднялась клыкастая морда, нарисованная на простыне, натянутой на каркасе с горевшей внутри свечой, он не стал тратить на неё боеприпасы. Его камень полетел на локоть ниже – и угодил куда надо, судя по короткому взвизгу, в котором Калеб признал голос Билли, младшего сынка бакалейщика. Ещё пара-тройка камней – и наградой победителю стал топот ребячьих ног. Свеча погасла, на склоне осталась валяться скомканная простыня. Должно быть, на следующий день кто-то из малолетних укротителей чудовищ за утерянную единицу постельного белья удостоился крепкой порки.

А Калеб продолжал метать камни вслед и кричать:

"Что, съели? Чудовищ не бывает! А в нашем овраге и подавно ничего нету, кроме мышиных нор и собачьего дерьма!"

"Чудовищ не бывает", - помнится, твердил Калеб, впервые переступая порог Зала Посвящения. Даже преодолев мостик над бездной, он всё ещё упёрто надеялся увидеть жульнический спектакль, который разыграют для него культисты. Горящая свеча, искусно раскрашенное чучело из папье-маше, скрытые нити – и готов Чернобог, о котором столько твердили новому Избранному. Правда, слегка смущало то, что Ишмаэль и Габриэль не производят впечатления легковерных идиотов – но вдруг они собрались разыграть новичка?..

"Чудовищ не бывает", - давно уже не пытался внушить себе Калеб. Согласно ритуалу, каждый Избранный приветствовал повелителя, встав на колени и прикладываясь губами к жёлтому когтю на его правой ноге. Коготь, размером с треть роста Калеба, был гладок и холоден, словно камень, однако сама нога шевелилась, нетерпеливо притопывала… Как? Этого не объяснить ни скрытой механикой, ни хитрыми нитями! Кости, скреплённые и приводимые в движение тёмно-красными, сухими, точно вялеными, мышцами, принадлежали, казалось, трупам… множеству трупов животных, погибших страшной смертью. Чёрт, да по сравнению с этой коллекцией костей палая корова, с которой только что содрали шкуру, выглядела бы куда более способной к движению!

И тем не менее, эта коллекция костей - живая

Более того, она переполнена жизнью. Чернобог однажды изрёк, что своей волей дарует Избранным бессмертие. Калеб и его собратья были слишком молоды и слишком опытны в искусстве войны, чтобы проверить этот дар на практике – но здесь, в Зале Посвящения, в него верилось окончательно и безоговорочно. Непостижимым образом Чернобог соединял в себе жизнь и смерть. Связывал их… Не в этом ли заключён смысл загадочного титула "Тот, Кто Связывает"?

Ритуальный поцелуй всегда прожигал Калеба ледяной молнией от губ до пяток. Чтобы уменьшить его воздействие, Техасский Стрелок, как обычно, попытался сосредоточиться на оказавшихся прямо у него перед глазами символах подножия каменного трона Пожирателя Душ. И, как обычно, у него ничего не получилось. Против воли перед взором маячили сухие птичьи лапы, упирающиеся в подножие. Жёлтые костяные пальцы, что постукивают по каменному подлокотнику, до смешного напоминающему подлокотник обыкновенного кресла – и тем страшнее становится от этого соседства гигантская когтистая рука. Острое окончание наклонённого вниз рога, при том, что другой рог завершается параллельно земле… Двадцатифутовая махина того, кто занимает этот трон, слишком велика, чтобы обозреть её полностью, поэтому человеческое зрение выхватывает лишь отдельные детали. За исключением глаз. В глаза Чернобогу не смеют заглянуть даже Избранные. Есть разница между храбрецом и самоубийцей.

- ПОКОРНЫ ЛИ… ВЫ МНЕ… ДЕТИ МОИ? – по завершении ритуала приветствия доносятся с высоты слова Пожирателя Душ… По счастью, с высоты. Если бы Избранные находились на одном уровне с его головой, голос Чернобога вышиб бы им барабанные перепонки.

"Чем он говорит?" - безуспешно гадал Калеб. Грудная клетка чудовища просвечивает насквозь, демонстрируя пустоту. Шея – сплошь позвонки, без признаков гортани. Что-то в этом есть невзаправдашнее, как во сне. Вроде вот этих факелов на стенах, которые светят ровно, без потрескиваний, не нуждаясь в притоке горючего материала – и могут так светить целую вечность. Точно так же, вопреки земным возможностям, нижняя челюсть козлиного черепа движется вниз и вверх, исторгая густой низкий звук, от которого твоё человеческое тело как бы развеществляется, распадается на мелкие частицы, будто ты уже – труп, по сравнению с ним – живым…

- Покорны… покорны, - шепчут Избранные, припадая к мраморному полу согласно четырём лучам начертанной на нём пентаграммы. Там, в мире людей, они сильны и грозны. Здесь, в Зале Посвящения, они и вправду всего лишь дети: маленькие, испуганные, растерянные. Разве не называют они Чернобога не только "хозяином", но и "отцом"?

Но почему он задал этот странный вопрос? Когда это они были ему непокорны?

Всё вдруг стало до боли отчётливо. Зал Посвящения с его тёмными, теряющимися в неизмеримой высоте колоннами. Отблески адского пламени, пляшущие на лицах Избранных и на узорах каменного трона. Так бывает перед смертью… Перед медленно приближающимся, но неизбежным концом.

- ВЫ… ПРЕДАЛИ… МЕНЯ… - раскатисто прогремело с высоты.

"Чего-чего?" - едва не вырвалось у Калеба. Чтобы Избранные – да хоть один из них! – посмели предать своего властелина? Такого не может быть! Всего, что тут творится, не должно быть! Но это есть… На глазах замершего Калеба совершался суд Чернобога – возможно, неправый, но скорый. Те, чьи чудовищные облики мелькали для него до сих пор в искажающих отражениях, возникли во всём величии своего ужаса. И вот Габриэль беспомощно задрыгал ногами в сетях паутины. На Ишмаэля кинулись, изрыгая из пастей пламя, рыжие адские псы. А к Офелии – его Офелии! – направил взмах каменных крыльев Чеог…

- Стой, урод!

Калеб помнит, как пуля из его обреза чиркнула по каменной коже Чеога. Помнит гнев, который полностью изгнал страх перед этими порождениями тьмы. Да за одну каплю крови Офелии, за обломок её ногтя он всех разорвёт голыми руками! Всех, вместе с их вероломным повелителем!

Но единственное, на что его ещё хватило - увидеть меркнущим зрением, как Чеог уносит крохотную рыжеволосую фигурку. Пространство вокруг Калеба стремительно погружалось в сумерки, а пол под ним превратился в болотистую землю, в чавкающий рот, который втягивал его беззубо, но неуклонно…

"Это казнь для меня, - успело отметить сознание, улетая в звёздную черноту. – Я мёртв..."

IV

"…Я снова жив!"

Калеб понятия не имел, что происходило в промежутке между этими двумя репликами. Просто он как-то вдруг осознал, что снова способен чувствовать. И шевелиться. И, с удовольствием распрямляя затёкшую спину, встать…

Из могилы!

Калеб осмотрелся. Да-а, местечко унылое! Фактически, для любого другого очнуться в склепе равнялось бы нервному потрясению. Но Техасскому Стрелку плевать на предрассудки. Главное, что его руки снова способны управляться со взрывчаткой, обнаруженной за одной из полукруглых склеповых колонн. Прочее – детали.

А всё-таки жизнь – отменная штуковина! В клочья разнеся прислонённый к стене труп, Техасский Стрелок захохотал от избытка сил. Умереть – но остаться в живых: фокус что надо! Чернобог не обманул насчёт бессмертия… Если на то пошло, Пожиратель Душ – не такой уж плохой хозяин. Ну, попугал слегка… При воспоминании о каменных крыльях закогтившего Офелию Чеога, о восьмиглазой голове напавшей на Габриэля паучихи со слюнявыми жвалами Калеба чуть наизнанку не вывернуло. Но ведь кончилось хорошо! Для Калеба. А значит, и для остальных. Как же иначе?

В обстановке склепа отмечалось что-то странное… какая-то тревожащая деталь. Но Калебу некогда присматриваться к интерьерам. Офелия и друзья, наверное, уже ждут его снаружи. Скорей туда!

Ночь швырнула в лицо порцию прохлады и скрипа цикад. Сразу по выходе из склепа Калебу пришлось пронзить вилами мёртвого собрата, вылезшего из-под земли. Этот оживлённый (чрезвычайно оживлённый) покойник доказывал, что эксперименты на третьем этаже увенчались успехом. Дважды он пытался добраться до мозгов Калеба, и лишь на третий раз окончательно упокоился, разметав кишки по земле.

Калеб – не трус. Но ему уже начинало что-то становиться не по себе. Где остальные Избранные? Сколько времени прошло с той пятницы в Зале Посвящения? Что это за город – Сент-Олбанс? Или более крупный? Что, если культ, снабжённый армией безмозглых мертвецов, покорил уже Вашингтон и Нью-Йорк? За ажурной оградой белел крематорий. Там Калеб надеялся получить ответы на все свои вопросы.

Открыв ажурную калитку, вместо ответа он получил пулю в руку – от культиста, чья чёрная ряса служила знаком принадлежности к офицерскому составу. Как он посмел не подчиняться Избранному? Пришлось объяснить ему смысл субординации – с последующим съеданием сердца. Удивительно: как таких тупиц терпят в культе? Но едва Калеб проверил заряд в пистолете офицера, к нему ринулся очередной потребитель чужих мозгов. А в погребальном зале крематория поджидала не слабая засада… Удивляться стало некогда. Надо было трудиться вовсю. И пистолетом, и взрывчаткой.

Заживив раны с помощью нескольких сердец, Калеб решил передохнуть на обломках деревянных скамеек для скорбящих родственников, прежде чем двигаться дальше. И снова нахлынули размышления: так где же он? Что здесь творится? Шестое чувство подсказывало, что уже сейчас он способен сделать правильные выводы. А может, это не шестое чувство, а просто что-то… что-то совсем рядом. Тут, как и в склепе, что-то не так…

"Что-то не так", - било изнутри в виски. Какая-то подозрительная деталь силилась достучаться до его сознания. Замерли в ожидании уцелевшие скамьи. В дальнем углу оскалила клавиши фисгармония. Ровно, без потрескиваний, горели факелы. Кое-где на стенах сохранились после сражения перевитые лентами траурные венки…

Постойте!

Калеб застонал. Только теперь до него дошло: факелы! Вся картина вдруг стала предельно ясна, сопрягаясь с другим образом: Зал Посвящения. Факелы, которые вечно горят одним и тем же ровным необжигающим пламенем – не гаснут и не выгорают. Так никогда не бывает на земле…

Всё встало на свои места. Он не у себя дома. Он не в Америке. Умерев, он воскрес в ином измерении – там, куда раньше приводил мостик через бездну. Вокруг простирался непривычный ночной мир.

Но в этом мире было оружие и были враги, а значит, он как нельзя лучше подходил для Калеба. Который всё ещё не оставлял надежду найти Габриэля и Ишмаэля. Не говоря уже об Офелии.

"Они где-то здесь. Я чувствую, они тоже здесь!"

И Калеб двинулся вперёд, пролагая себе путь среди бесчисленных опасностей и ловушек – обрезом, вилами, пистолетом, взрывчаткой, напалмом. Он преодолевал коварные засады на заводах, лесопилках и в потайных лабораториях. Он открывал потайные дверцы, откуда нападали новые полчища врагов – но попутно обнаруживались и полезные вещи, такие, как новые виды оружия, боеприпасы или броня. Чтобы восстановить силы, он пожирал сердца бывших соратников по культу. И, кстати, обратил внимание, что обычная еда уже кажется блевотной дрянью…

Он изменился. Даже физически. Впервые увидев своё отражение в дрожащем зеркале поезда, Калеб не удержался от вскрика: неужели этот красноглазый покойник – он? Да, всё правильно. Бессмертный мертвец – вот кто такой отныне Калеб. Ибо только бессмертный мертвец способен сделать то, что ему предстоит: найти и освободить своих друзей и свою любимую.

Первое путешествие Калеба началось с крематория и продолжилось по железнодорожным путям. Всё гибельнее становился путь, всё мрачнее окружающие пейзажи. Ему пришлось пройти и тёмный карнавал, и зловещее святилище, расположенное в готическом замке, и множество горных троп, прежде чем он отыскал на каменном плато обиталище Чеога. Туда привело его множество неявных указаний и хитроумно расположенных примет. Но если бы не они, Калеб всё равно догадался бы, что попал ровно туда, куда ему нужно. Об этом сказала ему совершенно непререкаемая примета. Такая, какую лучше бы вообще не видеть. А увидев, сразу забыть…

Маленькая фигурка в джинсах и белой рубашке, распятая вниз головой. Неужели Чеог распял ковбоя, пригвоздив его к скале? Ну да, первое впечатление подсказывало, что к скале прибит паренёк. Совсем молодой, безбородый. Калеб поклялся бы всеми своими потрохами, что ему незнакомо это посинелое, распухшее, всё в засохших кровавых струйках, лицо. Но… рыжие волосы? И золотой медальон, который сполз на щеку, вместо того, чтобы покоиться на изодранной, развороченной, но всё-таки несомненно женской груди?!

Калеб зажмурился. Он не хотел это видеть. Он вообще ничего не хотел видеть, кроме смерти того, кто сделал это с Офелией.

- Покажись! – заревел он во всю мощь горного эха, зная, что каменная гаргулья услышит его. – По-ка-жи-и-ись!

Да! Он расправился с этим исчадием ада, он насытился местью! Месть – это проявление силы. А сила многое может. Жаль, ни мести, ни силе не дано одного: воскрешать умерших.

После того, как Чеог, сражённый зарядом из лазерного ружья, сравнялся по цвету и неподвижности со скалой, Калеб тщательно огляделся. Кругом сплошной камень! Ни клочка земли, в которой он мог бы выкопать могилу и опустить в неё Офелию, как в мягкую постель. Но не оставлять же это тело, исследованное до последней чёрточки, до красного родимого пятнышка над правой лопаткой, до бархатистой внутренности маленького уха – на съедение птицам и, не исключено, гораздо худшим тварям-трупоедам? К счастью, у него сохранился запас напалма…

Покидая плато, он не оглянулся на полыхавший костёр. Зачем? То, что в нём сгорало – больше не Офелия. Офелия потеряна для него. Надо подумать о друзьях: что, если Габриэль остался жив и ждёт помощи?

Спустившись с гор, Калеб сел на корабль, отбывающий на землю, окованную снежным безмолвием. В этой местности располагалось что-то вроде курорта для тружеников Кабал, что совсем не удивительно: их повседневная деятельность протекала в условиях жарких – слишком жарких… Тут и впрямь обнаружился неплохой гостиничный комплекс – со множеством номеров, обставленных в старинном стиле, с бассейнами, с библиотекой, с винными погребами. Белизну снега оттеняли живые изгороди – интересно, из каких они растений, что зеленеют в условиях круглогодичного мороза? А, какая разница! Калеба мало занимали ботанические подробности. Главное для него было – отыскать Шиал, которая вила коконы и выводила омерзительных детёнышей в самой сердцевине ледяного безмолвия, в скрытой от всех норе. И он проник туда… Поздно! Слишком поздно! Шиал впрыснула свой разъедающий секрет во внутренности Габриэля, превратив его в корм для паучат. В обмотанной паутиной мумии, чья кожа сохранила смуглый оттенок, осталось до жалости мало от красавчика-креола…

Возможно, хотя бы Ишмаэлю – самому сильному физически, да к тому же владеющему целой прорвой магических трюков – удалось продержаться дольше остальных? Калеб не терял надежды. Из разрушенного войной города, пронизанного завыванием сирены, он проник в потайные лаборатории культа, где изнурённые работники в белых халатах всё ещё продолжали операциями, инъекциями и капельницами превращать трупы в зомби. Калебу довелось подсмотреть то, перед чем остановилось бы воображение человеконенавистника-поэта – но никакие ужасы не заставили его замедлить шаг. В огненных подземельях Тартара он отыскал Цербера – двухголового пса, напоминающего скорее дракона – и совершил подвиг, который оказался не по зубам даже тому греческому парню… Геракл, кажется, звали его? Калеб имел полное право гордиться собой. Однако он не получил награды, на которую рассчитывал. Цербер испепелил Ишмаэля, дохнув на него двумя своими пастями. Только по уцелевшим частям тела смог восстановить Калеб его участь…

"Чернобог, - твердил Калеб, задавливая слёзы, так, что они не выливались из глаз, а текли внутрь, больно пощипывая сердце. - Чернобог. Ты мне за них ответишь. Я доберусь до тебя."

Добраться до Чернобога было самым трудным во всех странствиях. Но Калеб не остановился ни перед чем. На вершине горы, пронизывающей семь ярусов мироздания, под огненным небом, где облака текли точным подобием кипящей у подножия лавы, он отыскал святилище, отмеченное знаком рогатого черепа – и выстрелил в эту мерзкую козлиную рожу, вызывая на поединок грозное божество. Того, кому он так усердно поклонялся раньше. Того, кому принёс в жертву не одну сотню чужих жизней. А вдобавок не исключено, что – и свою собственную…

Прежде, чем добраться до Чернобога, пришлось заново выдержать сражение со всеми ими – Чеогом, Шиал, Цербером. Были ли это призраки тех, кого он однажды уже разнёс на клочки – или они снова ожили, получив заряд Чернобоговой магии? Да какая грёбаная разница! Калеба не терзали размышления о потустороннем бытии чудовищ. И когда, после их гибели, перед ним явился разгневанный Чернобог, Калеб так и не попытался заглянуть в его глаза. Его больше не заботило, выдержит ли он взгляд бездонной вечности. Это отвлекало бы от главного: убить того, кому он раньше служил. Просто убить – и всё. Этого достаточно.

Тем более, что это оказалось нелегко. Совсем не легко…

V

И вот – свершилось! То, что некогда восседало на троне в Зале Посвящения, покоилось перед Калебом грудой напоминающих скотомогильник костей. Победитель, израненный, обожжённый и выжатый до последней капли бессмертной силы, какое-то время не мог ни двигаться, ни говорить. Однако настал миг, когда Калеб приподнялся на локте и обвёл пространство вокруг себя всё такими же красными глазами…

Уточним: Калеб не строил планов насчёт того, что он будет делать, когда убьёт Чернобога. Ему представлялось, что всё разрешится само собой. Либо после смерти Чернобога иссякнет жизнь того, кому он даровал бессмертие своей чёрной силой – и Калеб, успев насладиться минутой мести, снова станет покойником. Либо странный мир, в котором очутился Калеб после своего оживления в склепе, растворится, как дурной сон – и он проснётся в одно раннее солнечное утро рядом с любимой, зная, что сегодня встретит Ишмаэля и Габриэля.

Однако ни того, ни другого не случилось. По правде говоря, не случилось вообще ничего. Калеб, весь израненный, по-прежнему лежал на каменном полу рядом с обгорелыми коровьими костями. С трудом передвинувшись, съел два сердца, валявшихся поблизости. Раны затягивались. Ожидание – тоже. Полежав для очистки совести ещё полчаса, Калеб начал чувствовать себя идиотом. Пора вставать! Если выход из этого измерения не появился непосредственно в месте убийства Чернобога, это не значит, что выхода нет нигде. Он мог возникнуть на любом участке пройденного пути – ведь так неоднократно бывало в странствиях!

И Калеб двинулся обратно. Он наводил разрушенные им же мосты. Он пользовался магической силой сапогов-скороходов. Он проявлял чудеса ловкости, с риском свалиться в бурную реку или, того противнее, в кипящую лаву. Он дотошно осматривал каждую неровность скалы, каждую выпуклость рельефа орнамента, ища намёки на тайник. Он сыпал отборными ругательствами, когда в свежеоткрытом тайнике обнаруживал всего-навсего шапку-невидимку или десяток патронов. Когда там обнаруживалась засада недобитых зомби или культистов, не веривших в весть о смерти своего повелителя, Калеба ненадолго развлекала возможность сорвать на них злость… Но всё же и это было не то. Не то, чего он хотел!

Покрытая снегом земля на берегу ледяного моря – последнее место, которое он обследует. Его Калеб оставил на закуску: больно климат здесь не техасский! Если и в этом гигантском рефрижераторе он ничего не найдёт, тогда… При мысли о "тогда" мутило, будто проглотил несвежее сердце.

Нет, найдёт! Чтоб его на кусочки разнесло, найдёт!

Калеб не относил себя к мистикам, которые поддаются влиянию зловещей атмосферы. Однако луна, чья испятнанная серой сыпью физиономия застыла в чёрном, не знающем рассвета небе, подспудно раздражала его. От луны, снега и зелёных изгородей начинало мельтешить в глазах… Сколько он уже блуждает? В этом мире отсутствовало время: оно измерялось количеством убитых врагов и утерянным здоровьем, которое следовало восстановить. Но сейчас Калебу некого убивать, незачем поедать сердца культистов. Он абсолютно цел. И абсолютно никому не нужен. Ни мёртвым друзьям. Ни мёртвым врагам. Ни убиенной Офелии. Ни павшему от его руки Чернобогу.

Их нет. А Калеб зачем-то всё ещё есть.

На Калеба наползала одурь безнадёжности. Уже по инерции он обследовал здания перевалочной базы тружеников культа Кабал, думая лишь о том, что ему необходима передышка. Гостиница "Оверлук" представлялась наиболее сносным местом для отдыха. Если бы не бренные останки, которые валялись повсюду… Подобно каждому Избранному, Калеб любил, когда его руки были в крови; но его отнюдь не приводило в восторг, когда его сапоги были в дерьме. Поэтому тех противников, которые не разложились до молекул тотчас после смерти, а продолжали портить интерьер своими вздувшимися тушами, он вытащил наружу через разбитые французские окна и сложил под скрюченные спички обгорелых деревьев.

"Здесь им самое место. По крайней мере, вонять не будут. И сердца сохранятся. А я… я… отдохну."

Без трупов громадина "Оверлука" стала ещё более пустой. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Калеб зашёл в первую попавшуюся комнату и рухнул на первую попавшуюся кровать. Снимать сапоги и раздеваться не стал: для хороших манер было не время и не место. Какие-то образы, видения наплывали на него, и он удивился: неужели засыпает? Впервые за это долгое путешествие? В последний раз ему довелось спать в могиле…

Калеб настолько отвык спать, что позабыл свои прижизненные привычки относительно этого занятия. Ему как-то совершенно не пришло в голову выпить бутылку виски, чтобы покемарить крепко и без снов. Зато Морфей, воспользовавшись оплошностью, на нём отыгрался! На Калеба пикировали стаи каменных гаргулий, его окружали стада адских псов, лаявших пламенем, он брёл по колено в кишащем море пауков, которые пронзительно попискивали и кусали его, кусали…

- А-а-а! – подскочил на кровати Калеб. – Я снова мёртв! Э, то есть, - ощупав себя, удостоверился он, - я всё ещё жив… Но разве это жизнь?

На всякий случай Калеб сохранился. Он не смог бы внятно объяснить, что такое "сохраняться" и откуда влетело в его голову это слово, но каким-то непостижимым образом он знал, что употребляет его правильно – так же, как умеет выполнять обозначаемое им действие. Таких слов в его посмертном лексиконе было немного, но они были. В пылу сражений некогда было на них зацикливаться. Теперь же он предпочитал не задумываться, откуда они взялись, иначе к повседневному белому безмолвию прибавилось бы, скорей всего, белое безумие.

Так вот, Калеб сохранился. В этом не было необходимости: вряд ли в "Оверлуке" его мог подстерегать серьёзный враг. Но бдительность лишней не бывает. Вдруг он случайно раздавит себя дубовой гостиничной дверью, или упадёт с лестницы, или… или наконец отыщет трижды хреновый выход в своё измерение? При мысли об этом Калеб испытал восторг ребёнка накануне праздника. Он удачливый, он выберется! Непременно! А если выход сторожит, как обычно, какое-то чудовище - придётся переправить урода по тому же адресу, где ныне обретается Чернобог.

Вдохновлённый этой мыслью Калеб отправился снова бродить по отелю. Он не поленился заглянуть во все залы и отодвинуть все портьеры, которые ранее не сжёг напалм. Через зеркало в ванной комнате он проник в мир сложных тоннелей внутри стен, отметив, что номер с ванной – пожалуй, лучший; единственный люкс в этой тухлой загаженной гостинице… Осмотрел и обстукал бочки в подвале. Послонялся по кухне, в царстве блестящих сковород и запятнанных кровью ножей. И ни с чем вернулся в номер с ванной. Чувствуя себя таким вымотанным, как ни после одного из самых трудных сражений.

"Подожду тут", - подумал Калеб, тяжело присев на кровать.

Подождать – чего?

Об этом знает лишь зима.

VI

Чёткие, прокатившиеся через всю гулкость отеля удары в дверь заставили Калеба взметнуться. "А? Что? Где?" Рука рефлекторно потянулась к обрезу. Прервав рефлекс, Калеб заставил себя взять оружие потяжелее, но и посильнее. Судя по громкости ударов, обреза будет недостаточно… Прихватив для верности напалмовое ружьё и пиявку, высасывающую жизнь, Калеб рванул со всех ног туда, где продолжающийся стук грозил превратить плотные двери "Оверлука" в труху.

"Цербер? Чеог? А если… Нет! Не-е-ет! Не может быть!"

Он снова ожил!!!

За дверью стоял ЧЕРНОБОГ!

Предыдущая гибель не пошла ему на пользу: Тот, Кто Связывает, здорово съёжился. Судя по тому, что он вписался в дверной проём, ростом он был теперь футов семь с половиной. Ну, максимум восемь. Но не двадцать! Кажется, ещё что-то в нём появилось новое: вместо черепа козлиного на плечах красовался человеческий, плотно обтянутый трупной, бледной до лиловости кожей… Но это был точно Чернобог! У кого ещё на всей земле могли оказаться такие испепеляющие, не-позволяющие-в-себя-заглянуть глаза?

Калебу некогда было разглядывать давнего врага, точно так же, как строить догадки, каким образом удалось вернуться. Повинуясь старым добрым боевым инстинктам, Калеб стрелял, стрелял и стрелял. Обходя врага хитрыми манёврами, финтя вокруг него ловкими прыжками. Заряда в пиявке жизни хватило ненадолго, в дело пошёл напалм… Пока враг не рухнул, как это однажды уже случилось прежде, беспорядочной грудой костей.

И исчез.

Снова исчез!

VII

После нового поединка с Чернобогом миновало, по внутреннему ощущению, около трёх суток – в прежнем безделье и тишине. Калеб выжидал: что-то должно произойти! Ничего, ровным счётом ничего. Чернобог появился как-то странно… Да он, если вспомнить, и вёл себя как-то странно. Не метнул в Калеба огонь, не использовал преимущество внезапности – просто стоял, глядя на него, словно пытаясь ему что-то сказать…

Что-то сказать?

Срань господня, а ведь Чернобог и впрямь пытался ему что-то сказать! Наводящая смертную жуть Чернобогова образина была единственным более или менее человеческим лицом, которое за последнее время (точнее, последний отрезок безвременья) довелось увидеть Калебу. Как можно было так бездарно просрать свой шанс? Почему было не дать Чернобогу сказать то, ради чего он, по-видимому, пришёл? Почему было не поговорить с ним?

"Ну да, как же, - скептически хмыкнул жизненный опыт Калеба. – Болтая с врагом, представляешь собой не отличного оратора, а отличную мишень. Тут у нас не грёбаный квест, чтобы с каждым почём зря трепаться."

Однако жизненный опыт успел доказать свою несостоятельность в условиях здешнего безмолвия и безвременья. Кровь из носу, надо встретиться ещё раз! Надо ли? С одной стороны, страшно: вдруг во второй раз Чернобог будет разгневан, и его не удастся убить так же легко? С другой стороны, разве лучше прозябать здесь бесконечно, безо всяких перспектив, кроме как напрочь отморозить мозги? Уж лучше вернуться в ту временнУю точку, где можно хоть что-то выяснить!

"Решено: перезагружаюсь", - скомандовал себе Калеб. Слово "перезагружаться", подобно слову "квест", также относилось к разряду непостижимых, но Калеб прекрасно умел выполнять обозначаемое им действие.

VIII

Когда Калеб снова открыл дверь, за которой, он знал, обнаружит Чернобога, в холл проникали запахи самого необыкновенного и, возможно, самого омерзительного в мире ужина. Не зная, каковы сейчас вкусы Того, Кто Связывает, генерал Избранных постарался задобрить его, выложив на стол разнообразный провиант. Зажаренная на вертеле в камине курица. Трупики мышей. Полусырой, с кровью, бифштекс. Два свежеразмороженных вырванных сердца. Старое вино, текила, виски. Если Чернобогу приносят жертвы, что-то ведь он должен жрать?

- Добро пожаловать, мистер Чернобог. – Остатки почтения к тому, кто столько времени направлял его силу, принуждали Калеба к вежливости, но называть "отцом" или "хозяином" эту сверхъестественную тварь, которую уже дважды убил, Техасский Стрелок больше не собирался.

- Приветствую, сын мой. – Тот, Кто Связывает, переступил порог. – Узнаю старину Калеба, который стреляет по всему, что движется, и лишь потом выясняет, в чём дело.

- Благодаря этой привычке вы и зачислили меня в Избранные, сэр, - не смутился Калеб.

Теперь, обозрев Чернобога при свете, пусть даже скудном свете никогда не догоравших свеч, Калеб убедился, что с его бывшим властелином произошли кардинальные изменения. То, что на его памяти представляло собой скелет получившего прямохождение травоядного, где кости соединялись открытыми мышцами и связками, превратилось в человеческое тело… То есть условно человеческое, учитывая многосуставчатые, оканчивающиеся жёлтыми когтями пальцы и светло-серый глаз, который с идиотической злобой таращился из правой коленной чашечки. Вместо рогов над заострёнными ушами топорщились свёрнутые кольцами, жёсткие, как у индейцев, косы. В низу Чернобогова живота шевелилось что-то, состоящее из багровых щупалец, к чему Калеб присматриваться не хотел.

- Ну да, - кивнул Чернобог, проследив направление его взгляда, - моё старое тело ты привёл в негодность. Пришлось использовать новое, созданное в секретной лаборатории из наиболее сохранившихся трупов моих приближённых. Естественно, всё доделывалось впопыхах, кое-где проступает изначальная эктоплазмическая материя… Ну, что ты застыл? Если за то время, что мы пребывали вдали друг от друга, Техасский Стрелок стал стыдлив, как вдова-квакерша, сообрази мне какие-нибудь штаны. Я их, так и быть, надену, чтобы спасти тебя от обморока.

Чернобог изменился не только внешне: похоже, он отказался от величественно-немногословной манеры речи в пользу язвительного, слегка старомодного остроумия. Возможно, невзгоды меняют не только людей. А возможно, остроумие присутствовало в нём и раньше, просто шутки, произнесённые громовым голосом с высоты двадцати футов, не воспринимались как шутки.

Проводив Чернобога в гостиную и усадив его за стол, Калеб отправился на поиски чего-то, чем бы гость мог прикрыть тело, ещё более страшное, чем прежде – хотя и не такое страшное, как его же лицо. О штанах нечего было и мечтать: ни у кого из убитых не нашлось бы одежды подходящего размера. Поэтому Калеб зашёл в первую же подвернувшуюся комнату и сдёрнул с поперечной перекладины подпорченный молью полог. Когда он принёс его Чернобогу, тот успел ополовинить бутылку текилы. Задрапировавшись в покрывало, он впился зубами в поднятое с блюда сердце – и походил при этом на древнегреческого бога, который выдавливает спелый плод граната себе в рот. Впрочем, в мозгу Калеба, которого школа едва научила читать и писать, не могла родиться столь изысканная ассоциация.

- Если мы с вами снова живы, мистер Чернобог, - Калеб напролом рвался к сути, - как насчёт Офелии и других Избранных? Вы можете их вернуть?

Чернобог не ответил: он с урчанием жевал сердце. Утрамбовав его в свою утробу, Тот, Кто Связывает, удовлетворённо рыгнул, и в гостиной повисло облачко смрада.

- Не забывайся, сын мой, - напомнил Чернобог, откинувшись на спинку стула, изображавшую паутину, и промокая безгубый рот краем своего занавесочного одеяния. – Если тебе удалось меня убить, это не значит, что ты мне ровня. Я никогда не рождался и никогда не умру.

- Вы умирали на моих глазах, сэр. Два раза.

- Как видишь, не умер. Смерть и жизнь – они ничего не значат для меня.

- Но если это так, что вам стоит вернуть моих друзей и Офелию?

Чернобог задержался с ответом, делая перерыв на еду. Он перешёл на мышей: высасывал внутренности, лузгал крошечные черепа, как семечки. Чернобог питался с яростным удовлетворением, точно ему нравилось доказывать через еду то, что он существует.

- Не всё так элементарно, Калеб. Смерть и жизнь ничего не значат для меня, ибо я вижу, что находится по ту сторону этих декораций. А для тебя имеют значение только декорации. Для меня не проблема перейти из тела в тело, а вы, люди, до смешного привязаны к своим лицам, глазам, ляжкам, мозгам, волосам… Допустим, я скажу тебе, что Офелия здесь, рядом с тобой…

Калеб невольно обернулся.

-…рядом с тобой, невидимая, она зовёт тебя, она гладит твои плечи и бычью шею своими призрачными руками. Ну и что, балда, легче тебе от этого?

- Эй, на палубе, потише! – Калеб оскалил жёлтые, но крепкие зубы, которыми отгрызал горлышки у бутылок на спор. – Мне нужна Офелия прежняя, а не призрачная. А если ты её не вернёшь, шкилетина поганая, прощайся со своим новым телом!

В следующий миг Калеб упал лицом на стол, прикрыв руками уши. Ему показалось, что Чернобог оглушительно плюнул в него молнией. Когда же Калеб поднял голову, то обнаружил, что обстановка от предполагаемой молнии никак не пострадала. А Чернобог растопыренной ладонью неумело утирает нос.

- Я чихнул, - торжественно объявил Чернобог, как будто это было невесть какое выдающееся событие (и, чёрт возьми, похоже, в самом деле было). – Не помню, сколько тысяч лет назад это со мной случилось в последний раз.

- Ну и как насчёт Офелии и остальных?

- Как всегда, новое тело – новые хлопоты, - не отвечая на вопрос, продолжил Чернобог. - Прошлое тело было плоховато приспособлено для передвижения, поэтому посетителей я чаще всего принимал, сидя на троне – ну, тебе незачем напоминать. А в новом удобно ходить и питаться, но, боюсь, я недостаточно предохранил его от факторов внешней среды. Выражаясь понятным тебе языком, я простудился. Впредь усилю защиту от переохлаждения и вирусов.

- Хватит морочить голову, мистер Чернобог! Если вы больны, я раздобуду вам хренову кучу лекарств. Но сначала ответьте…

- Если бы ты лучше разбирался в био…

- Повторяю в сто первый раз, для особо понятливых: я заставлю вас ответить на мой грёбаный вопрос, чтоб мне околеть. – Когда Калеб свирепел, он терял понятие о вежливости – даже то условное, какое у него было. - Итак: вы можете вернуть других Избранных?

- Проект находится в стадии разработки.

- Ещё раз и, пожалуйста, по-английски.

- Сюда – нет, не могу. В этом отсеке возможного мироздания они умерли навсегда.

- Тогда какого…

- Но это не значит, что я не могу поместить их в другое место.

- Угу. А меня вы перенесёте в это самое место? Здешний дубняк уже в печёнках сидит.

- Э, Калеб, это уже второй вопрос. Прежде чем я на него отвечу, тащи таблетки.

Окрылённый надеждами Калеб понёсся на поиски лекарств. К сожалению, в аптечках напрасно было искать что-либо, кроме бинтов и ранозаживляющих мазей. Зато в подвале, по счастью, хранился склад алхимических снадобий, которые он набрал по всем лабораториям, а также кое-какие медикаменты, подцепленные походя в больнице. Был период, когда Калеб перепробовал едва ли не четверть этих веществ, в надежде найти философский камень или другую фигню, помогающую управлять пространством и временем. Сутки, проведённые в грязном сортире, убедили Техасского Стрелка прекратить опасный эксперимент. Но Чернобог уж наверняка получше него разбирается в содержимом этих пузырьков и баночек. Пускай сам выбирает, чем лечиться!

Когда Калеб вернулся в гостиную, нагруженный медицинским арсеналом, Чернобога там не оказалось. У Калеба не было сил искать его по окрестностям. "Растворился в воздухе, - подумал Калеб. – Ничего, пришёл один раз, придёт и во второй. Если припёрся, значит, я ему зачем-то нужен…" Выведя такое глубокомысленное заключение, Калеб отправился спать. И в облюбованном им гостиничном номере – лучшем, с ванной и прочей сантехникой – обнаружил Чернобога, который согнулся в три погибели, чтобы уместиться на кровати. Лежащее существо храпело, как паровоз: очевидно, нос у нового тела действительно был заложен. Однако ж, уютно он устроился: одеяло подоткнуто, ладонь под головой… А Калебу где прикажете спать? На коврике?

Спать не хотелось. Калеб вышел наружу, в завывание ледяного ветра. Увидел знакомую, примелькавшуюся, ненавистную луну – серо-пятнистый лик бледного прокажённого - в переплетении голых ветвей. По сравнению с Чернобогом, отдыхающим в сердцевине отеля, даже луна показалась милой и привлекательной. И Калеб подмигнул старой подруге.

IX

- Ну что за бестолочь, неужели так трудно приготовить полезный малиновый отвар? Остуди его, ты же не хочешь, чтобы я обжёгся! Только не слишком – мне нельзя пить холодное…

Весь последующий день (при всей условности этого понятия в рамках вечной ночи) Калеб провёл, ухаживая за своим бывшим властелином. Вчерашний чих сбылся могучей простудой. А болел Чернобог со вкусом. Истошно и обстоятельно. Калеб сбился с ног, заваривая для него сухую малину (будем надеяться, что это в самом деле малина), укутывая, когда его бил озноб, и раскутывая, как только ему становилось жарко. Кормя его из рук то мышиными трупиками, то таблетками. Терпя при этом его капризы. С периодичностью раз в десять минут Калебу, который никогда не претендовал на должность медицинской сестры, хотелось послать подальше всю эту мутотень – и с периодичностью раз в десять минут он сдерживался, предполагая, что таково новое испытание, новая служба, которую возложил на него Чернобог. И ожидая вознаграждения.

Это новое испытание было едва ли не труднее всех предыдущих. И не только потому, что мужчине, чьи руки привыкли к оружию, не подходит роль сиделки. Ситуация ухода за больным напоминала Калебу о чём-то – или, скорее, о ком-то – о ком он слишком давно не вспоминал. О человеке, который никогда не обращался к нему так высокопарно, "сын мой" - при том, что был ему отцом. Его настоящим отцом…

Когда папашу – на носилках, сооружённых из выбитой двери - притащили его непривычно тихие и непривычно протрезвевшие собутыльники, Калеба это не потрясло. В глубине души Калеб знал, что так и случится. Давно знал – наверное, с той самой поры, когда он, школьник, понял, кусая губы и загоняя внутрь слёзы, что те, кто пьют с отцом, смеются не с ним, а над ним… Калеб остался наружно холоден. А вот мать и сёстры заголосили над бесчувственным папашиным телом. Послали за доктором Россом – но тот отверг вызов на дом, предвидя, что семейка нищебродов не сможет заплатить ему гонорар. Зато доктор Дюпре оказался более сговорчивым. Долго он щупал различные части папашиного тела, оттягивал веки, колол длинной иглой похолодевшие руки и ноги, прежде чем закурить трубочку и сквозь жёлтые от никотина усы изречь приговор:

"Ударь бутылька по голёва… он не биль такой опасний, ви понималь? Но многолетний пиянство в сочетань с эта бутылька приносиль апоплексический ударь. Пардон, мадам, это очень печальний, но ваша муж никогда больше не говориль и не двигалься. До самий смерьть. Когда смерьть? Двадсать, тридсать годы, никто не зналь точно… Мой искренний пардон."

Давным-давно, когда отец меньше пил, у них были лошади. И среди них породистая гнедая кобыла Кэти. Человеческое имя как нельзя более соответствовало этой чуткой и умной животине. У неё были глубокие карие глаза и чёлка школьницы. Она была прекрасна, как девственная невеста в церкви. У неё были стройные ноги, изысканные и гладкие, как шахматные фигуры… И одну ногу – переднюю – она сломала, прыгая через изгородь. Рухнув на землю телом, вдруг ставшим из стройно-стремительного – неуклюжим. Туша Кэти беспомощно перекатывалась по зелёной траве, а карие глаза наполнялись слёзами и страданием.

Калеб не знал, что делать. От жалости он окаменел, словно перестал существовать. Зато отец знал, что делать. Он взвёл курок…

После этого папаша подошёл к Калебу, опустив руку с дымящимся пистолетом. Вторую руку он положил сыну на плечи и молвил:

"Не вздумай реветь, малец. Мы оказали старушке Кэти услугу. Срань господня, это же лёгкая смерть! Если у животных есть свой рай, Кэти сейчас смотрит на нас оттуда с благодарностью."

Калеб хотел оказать папаше ту же услугу, что и он Кэти. Честное слово, хотел. Но возле постели больного денно и нощно толклась мать или старшая сестра. Женщины – что они понимают в истинном милосердии! Они не позволили бы Калебу принести папаше лёгкую смерть. Зато Калеб числит за собой другое доброе дело. Когда мать потребовала, чтобы он вместо своих игр с оружием нанялся в работники к богатому фермеру и заработал деньги на лекарства, он сбежал из дому. И правильно поступил. Когда Калеб в последний раз видел папашу, тот застыл на боку, скорчась, как креветка; один глаз у него был выпучен и моргал медленно, с остекленелой важностью, а другой зажмурен, и из него непрерывно текли слёзы. Зачем такому лекарства? Чтобы продлить мучения? Если у матери оставалась в голове хоть капля разума, а не только ругань и вопли, она, конечно, прекратила его кормить.

И всё-таки вспоминать об этом Калебу было тошно. Из-за своего гигантского роста и малости кровати Чернобог тоже скрючился, как креветка… Вдруг он зажмурит один глаз? Калеб гнал от себя эту мысль, но она липла к нему и хихикала, хихикала…

Примерно через восемь часов вирус сдал свои позиции. Чихание и насморк отступили, температура снизилась до нормальной трупной, речь обрела внятность. Откинувшись на подушки, вытянув ноги за пределы кровати, Чернобог изрёк, устремив взор куда-то выше потолка:

- В сущности, стоит ли помогать тому, кто уже мёртв? И многократно мёртв, вот в чём загаргу… то есть загогулина! Помнишь ли, Калеб, все эти мелкие происшествия, когда тебя расстреливали культисты, загрызали гаргульи, испепеляли адские псы?

- А, фигня! Главное, вовремя сохраниться. Потом перезагружаешься, и никаких проблем.

- Да, ты перезагружался – и продолжал жить. Но ведь ты умирал, сын мой. Каждое из этих происшествий было твоей смертью. В сущности, логика велит представить тебя в виде бесконечно большого количества отдельных Калебов – каждый со своим вариантом пути, со своей индивидуальной гибелью. Одни Калебы корчатся в агонии, другие одерживают победу, продолжают стрелять и идти. С философской точки зрения, бесконечно большое количество реальностей…

Калеб застыл у постели больного с градусником в одной руке и влажным полотенцем – в другой. Только отсутствие третьей руки воспрепятствовало ему почесать в затылке:

- Стоп машина! Что-то до меня не допёрло: куда девались все эти покойные Калебы? Где сейчас валяются их трупы?

- Если Великий Автор пишет существующее, как книгу – куда он выбрасывает черновики? Вот загадка, достойная человеческого разума!

- Не понял, - нахмурился Техасский Стрелок.

- Я и не ждал, что ты поймёшь, Калеб. Считай меня стариком, который разговаривает сам с собой.

- А Великий Автор? Это кто ещё?

- Да так, есть тут один… Умнейший собеседник, правда, большой зануда. Представь, мы с ним почти ровесники. Он появился чуть раньше меня – по крайней мере, так утверждает он сам - но, поскольку времени тогда ещё не было, это различие роли не играет. Мы с ним вечно спорим на тему свободы воли – это довольно-таки специальный вопрос, но тебе, может, будет интересно. Великий Автор, несмотря на тысячелетия существования человечества, упрямо продолжает считать, будто единственное достойное применение свободной воли человека – направить её к добру. А я утверждаю, что человек вовсе не стремится к добру: он стремится выглядеть привлекательно в глазах окружающих, но инстинкты выживания влекут его в сторону зла. Если человек сможет безнаказанно воспользоваться надёжной маской, чужой оболочкой – с каким удовольствием он будет сеять зло, взрывать здания, разносить невинных в клочки! Но, вижу, тебя утомляют мои рассуждения…

- С какого боку они относятся к моей жизни, сэр? Я – не оболочка, не маска. Я – то, что есть. Калеб, не больше и не меньше.

- Н-да, они не имеют к тебе ни малейшего отношения. Надо полагать, не имеют… Ладно, считай это старческим бредом. Обещаю тебе покопаться в мусорной корзине Великого Автора. Старина в последнее время потерял вдохновение, но может статься, ему удалось всё-таки состряпать что-то не совсем бездарное, и я выловлю для тебя подходящий черновик.

- Мистер Чернобог, вы лучше сами состряпайте для меня такую реальность, где мы, все четверо, будем целы и здоровы, и будет много стрельбы, и…

- Видишь ли, Калеб, дело в том, что я никогда ничего не создаю.

Чернобог скривился. Как видно, тема ему не нравилась.

- Не умеете?

- Умею, но не хочу. Предпочитаю роль критика.

"Слабая отмазка!" - подумал Калеб. Если парень не участвует в стрелковых состязаниях, а предпочитает критиковать участников криками вроде "Эх, мимо!", "Мазилы!", "В белый свет, как в копеечку!" - десять против одного, что такой умник промахнётся с трёх шагов по стене сарая… Однако, вне зависимости от мнения о Чернобоговых способностях, высказывать его не стал. Чернобог – единственный, на чью помощь он может рассчитывать.

Правда, как оказалось, есть ещё Великий Автор… Но с ним связываться Калеб не хотел. Пока не хотел. Что-то ему подсказывало, что застрелить Великого Автора не получится – даже временно, как поступил Калеб с Чернобогом. Однако если Чернобог не удовлетворит его требования… пожалуй, тогда есть смысл обратиться в конкурирующую фирму.

Каким-то образом Калеб оказался на кровати, прямо в одежде и в сапогах. "Неужели теперь я болен?" Да, видимо, болен – иначе почему не пошевелить ни рукой, ни ногой? Или снова умер? Где Чернобог? У изголовья? Или – везде?

Гигантская длань Чернобога опустилась на его лицо. Когти впились в лоб – щёки – подбородок, словно тончайшие электроды - проводники ледяного холода. Калеб содрогнулся от электрического потрясения, что прошило его с головы до пят, но в следующий момент оказалось, что рука – тёплая и лёгкая. Точно рука Офелии в её – их – лучшие дни…

- Закрой глаза, сын мой, и ни о чём не беспокойся, - успел услышать Калеб прежде, чем глаза закрылись сами собой, от бесперспективности окружающей тьмы, рождённой ладонью чудовища, и сознание затянуло в тошнотный колодец, полный мерцающих взблесков то ли костров, то ли выстрелов, то ли звёзд…

X

По вечерам Избранные собирались в зале с подсвечниками, которые таинственным образом появлялись из стен и медленно перемещались, пока не застывали на столе. Все четверо отдавали должное ужину, приготовленному руками Офелии или Ишмаэля: молчальник-маг управлялся со сковородкой не хуже, чем с винтовкой, тогда как Габриэлла обнаружила полнейшую кулинарную несостоятельность… Попутно беседовали о том, как прошёл день. Ничего особенного: то же, что и вчера. Полная тишь. Всё та же неизменная луна. Холод. Потрескиванье дров в гигантских каминах. На дворе – снег и зелёные изгороди. Где-то далеко, в одном из параллельных миров, зверствовали недобитые культисты, а здесь бывшие ближайшие приспешники Чернобога, многократно уничтоженные, наслаждались своим возвращённым бытием. Словно в санатории для воскрешё… то есть, выздоравливающих. Наверное, для сердечников, почечников или печёночников такой режим – в самый раз: мирно и спокойно. Однако та особая болезнь, что объединяла Избранных, толкала их к непрестанной деятельности. Она коренилась не в теле. Тогда – где же? В душе? Тоже нет: они – не душевнобольные, то есть не сумасшедшие. В духе? Но что есть дух?

- Что-то ты сегодня не в духе, Офелия, - заметил Калеб.

Офелия резко отодвинула бокал с вином – брызги, словно десятки раздавленных комаров, заалели на белой скатерти.

- Не в духе? Я в бешенстве! Изо дня в день одно и то же! Ещё неделя этой зимней спячки – и у меня мозги зеленью зарастут!

- Если начались месячные, постреляй рыбок в пруду, - с запредельным добродушием посоветовал Калеб.

Габриэлла иронически наморщила изящный тёмно-коричневый нос. Один Ишмаэль, как всегда, остался погружён в свои мысли.

- Вот-вот, только на это теперь и способен самый меткий в Техасе стрелок! – не осталась в долгу Офелия. – Я тебя спрашиваю: долго нам ещё здесь канифолиться?

- Сама знаешь, будь моя воля, я бы вывел нас всех из этого измерения хоть сию минуту. Но как? В стрельбе по живым мишеням мы сильней, чем в оккультных науках.

- Между прочим, в библиотеке полки ломятся от литературе по магии.

- Между прочим, если ты такая умная, что свободно читаешь на ихней тарабарской латыни, взяла бы да вычитала подходящее заклинание для перехода. А если не читаешь, молчи в тряпочку. Литературы по магии, точно, много. Слишком много. Сам Ишмаэль ногу сломит. Ста лет не хватит, чтобы найти в этом хламе нужную вещь.

- Не хватит щта – потратим двещти, - неожиданно поддержала Офелию Габриэлла. – Надо же щто-то делать! Будем ущиться магии.

- Держите меня трое! – присвистнул Калеб. – Габриэлла намылилась жить двести лет! Раньше нам давал бессмертие Чернобог, а теперь как?

- Во-первых, поскольку это измерение нам неродное, мы не стареем, а остаёмся точно такими же, какими попали сюда, - обстоятельно разъяснила Офелия. – Во-вторых, в этом хламе, как ты выражаешься, выше крыши всяких полезностей, вроде заклинаний вечной молодости и вечной жизни. Так что Габриэлла дело говорит!

Видя, что леди объединились против него, а Ишмаэль не собирается его поддерживать, Калеб встал из-за стола и застегнул под шеей чёрный плащ.

- Пойду проветрюсь. Не забудьте вознести за меня благодарственную молитву после еды.

Готовясь выйти наружу, в завывание зимнего ветра и лунное переплетение ветвей, Калеб прихватил с собой любимый обрез – на случай, если вылетит из открытого невзначай секрета фантазм или запоздалый зомби. Но когда он, скрипнув плохо закреплённой половицей, распахнул входную дверь, лунный свет перекрыла гигантская фигура. В ночи раздался знакомый шёпот:

- Ну как, сын мой, я вытащил для тебя подходящий черновик?

Привычная картина дрогнула, точно задник сцены, кое-как намалёванный на куске холста. Декорации, снова декорации! Калеб вспомнил (точно ожог, след которого вдруг проступил на коже), что перед этим он тоже проводил длинные тоскливые ночи среди снегов – но один, один… Всё вдруг лишилось безусловности, которая ещё минуту назад придавала смысл этой новой иллюзии бытия. И Калеб честно ответил:

- Совсем не подходящий! Офелия здесь какая-то тощая и стриженая, Ишмаэля из-под татуировок не видать, Габриэль мужского достоинства лишился … Но главное – тут точно такая же безнадёга, сэр. Ещё безнадёгистей! Не хочу я учиться магии двести лет. Хочу, чтоб сразу!

- Калеб, этого нельзя.

- Почему нельзя? Потому, что у вас не получается? Потому что вы ни хрена солёного не можете сочинить?

- Калеб, ты слишком необразован, чтобы…

- К Церберам собачьим! Плевать на образование. Мне нужен тот, кто хоть что-то может сделать. Ясно? Вы – не можете! Тогда я обращусь к тому, кто может. К Великому Автору!

Калеб не собирался этого говорить: вырвалось помимо воли. Но взглянув, как растянулось, исказилось лицо Чернобога, он понял, что обратной дороги нет.

- Сын мой, ты не представляешь, чего хочешь. Великий Автор – не друг тебе. Он станет твоим врагом. Он…

Лицо Чернобога схлопнулось в прямую продольную линию, голос исказился до писка, прежде чем совсем исчезнуть. Всё заливал неудержимый, пронзительный, торжествующий свет, и растворяясь в нём, Калеб успел подумать: как близко, оказывается, был выход из этой бесконечной ночи, в лабиринте которой он блуждал, не подозревая, что топчется на крохотном пятачке…

XI

Света меньше не стало. Он просто, как бы сказать, конкретизировался, выделив из себя отдельные объекты. Получилась очень светлая и очень просторная комната, в дальней (очень, очень дальней) стене которой маячила крохотная, не больше чашки, дверь. Обстановка скромная. Стол, на котором стоит никогда не виданный и тем не менее знакомый предмет – компьютер с большим монитором. Откуда ему известно, что эта штуковина называется "компьютер"? По черноте монитора ползут сбитые в столбик белые строчки из цифр и букв.

- Ну, здравствуй, Калеб, - сказал Великий Автор, крутнувшись от экрана на офисном стуле.

Калеба поразило несоответствие ожидаемого и реального. Чернобог называл Великого Автора стариком – и если сам Чернобог, во всех его обличьях, воспринимался как существо бесконечно древнее, то представлялось, что уж Великий-то Автор обязан выглядеть как олицетворение дряхлости. А в действительности ему на вид можно было дать лет тридцать. Одет очень просто: синие просторные джинсы, какие носят фермеры. Рубашка с короткими рукавами, на которой написано "E=mc2", - провалиться на месте, как читается эта тарабарщина? Волосы – ни светлые, ни тёмные – длиной ниже плеч, стянуты на затылке в хвостик. Лицо — обыкновенное: ни пылающих глаз, ни запавших щёк, ничего такого, чем он мог бы с первого взгляда произвести впечатление. Разве что улыбка… Не на губах – лицо серьёзно; какая-то общая, всепроникающая.

- Присаживайся, Калеб.

Как он сразу не заметил ещё одного стула? Это вовремя. Ноги подкашиваются.

- Спасибо… сэр…

В помещении необычный воздух. Чертовски необычный. Совершенно нечем дышать. Калеб заёрзал на стуле.

- Так вы, сэр, и есть тот парень, который… ну, короче, всё программирует?

Относительно последнего слова имелись сомнения. Но Автор кивнул, подтверждая, что Калеб употребил его правильно:

- Да. Небо, земля, деревья, море – они здесь, в этих белых, непонятных тебе значках. Но что касается разумных существ – всё не так просто, Калеб. Я не указываю тебе, что делать. Ты программируешь себя сам.

- Чего-то не припомню, когда бы это было!

- Начал ты ещё в школе, когда кулаками подминал мальчиков под себя, утверждая первенство в классе. Затем последовала стрельба по сусликам, а также по другим животным. Помнишь полосатую кошку мистера Фроста? Она провинилась лишь тем, что её хозяин, больной одинокий старик, сделал тебе справедливое замечание. Но ты ещё не перешёл на людей – это ты сделал позже, в салуне "Баффало Билл". Напомнить, как всё вышло?

- Не надо, сэр! Он сам полез на рожон, но я… наверно, я тоже слегка погорячился… Тьфу ты, дышать нечем. До хренища спёртый воздух тут у вас!

Великий Автор покачал головой:

- Бедняга Калеб. Это просто нормальный воздух, понимаешь? Обыкновенный чистый воздух! Ты настолько привык дышать смесью мертвечины с подземными испарениями, что большое количество кислорода травмирует твои лёгкие. Тут уж ничего не поделаешь, придётся потерпеть.

Великий Автор встал и принялся ходить по комнате. Калеб закрыл глаза и стиснул зубы, чтобы не наблюдать этого хождения: Великий Автор был вроде нормального человеческого роста, но в движении сквозь него проступало нечто настолько огромное… Больше этой комнаты… Несравнимо больше прежнего Чернобога… Нет, лучше не смотреть.

- К Чернобогу ты обратился зря, - рассказывал Великий Автор на ходу. – Много ли он может? Он всего лишь один из персонажей, как и ты. Только, в отличие от тебя, с огромнейшим самомнением. Я показал ему азы программирования, рассчитывая, что он станет мне помогать и постепенно учиться, но ему это было неинтересно. Он с ходу возомнил себя великим специалистом, но ничего толкового сотворить сам не мог и принялся портить то, что создано мной. Вот и тебя он порядком подпортил – конечно, с твоего согласия. До встречи с Чернобогом ты стрелял, в кого твоя левая нога пожелает; после – поставил свои навыки на службу ему. Поверил в его великие цели… А цель у него была одна – погибель. Всех, но особенно вас, Избранных. Ты ведь до сих пор ломаешь голову: "Чем мы его прогневили? Чем мы предали его?" Да тем, что, несмотря на все его усилия, в вас осталось слишком много правильных файлов! Избранные, пусть и вели себя как отъявленные негодяи по отношению к внешнему миру, дружили между собой. Вы с Офелией любили друг друга. Это создавало ненужную почву для самопожертвования, благородства, милосердия и прочих сомнительных вещей. Чернобог решил покончить со всеми этими глупостями одним махом.

Калеб осторожно приоткрыл глаза. Великий Автор опять сидел напротив. За его плечом на экране компьютера застыла картинка, в которой Калеб почти без удивления узнал склеп, откуда выбрался в жизнь. В эту новую жизнь… Или в ту, которая уже кончилась, когда он сразил Чернобога на вершине горы под кипящими облаками?

- Уничтожить тебя до конца он так и не сумел. Уж такой я, видишь ли, программист, что любой созданный мною персонаж вечен, и его наличие в мире так же непреложно, как моё собственное. Так что, умерев, ты в любом случае продолжил бы своё существование. Вопрос: где и как?

На экране продолжали сменяться скриншоты. Вот явилась вместо склепа фабрика с её громоздкими механизмами, за ней – глумливая клоунская рожа на фасаде дома, которой служит ртом вход в извилистый коридор. За ней – лесопилка со сложенными в штабеля брёвнами. А вот крематорий, в котором конвейер бесконечно въезжает в печь…

- Да, Калеб, все эти мрачные места созданы из кусочков твоих прижизненных порывов и страхов. Своими руками ты выкопал яму своего послесмертия. Я позаботился лишь о том, чтобы придать твоим эмоциям связный и стройный вид. И надо сказать, неплохо получилось, а? Готический замок, на мой вкус, отличается прекрасными витражами…

- Меня больше впечатлил тёмный карнавал, сэр. Вот где жуть-то лютая! Одна смерть-билетёрша чего стоит!

- Правда, враги выглядели очень стереотипно. Но ведь и при жизни ты не слишком-то пристально разглядывал тех, в кого стрелял, правда?

- Точно, сэр. Враги были отличные. Пользуюсь случаем выразить вам свою искреннюю благодарность, сэр. Только…

- Не стесняйся. Говори: что ещё?

- Зачем это всё было надо?

Великий Автор хлопнул ладонью по джинсовой коленке:

- Отличный вопрос! Вот только задал ты его поздно. Я всё ждал, когда же ты спросишь: "Зачем всё это надо?" Перекрошив всех зомби, блуждая по разрушенному тобою же городу, перезагружаясь в десятый раз на краю одной и той же пропасти… Я всё ждал: когда же тебе надоест бессмысленное мочилово – и ты затоскуешь по иной реальности, в которую я мог бы тебя увести!

"Кажется, злится, - поёжился Калеб. – С чего бы это?"

- Но ты не спросил… У тебя не возникало вопросов, настолько этот жуткий, искажённый мир был естественным для тебя! Сражаясь против Чернобога, всеми мыслями и чувствами ты продолжал подчиняться Чернобогу. И даже после того, как ты его убил – вижу, ты опять заключил сделку с ним?

- Так что ж мне было делать, сэр? Сходить с ума в ледяной пустыне?

- Но ведь ты уже не в пустыне – ты у меня в гостях… Знаешь, Калеб, а оставайся-ка ты здесь насовсем. В тебе всё же есть что-то хорошее – хотя бы то, как ты рисковал собой, чтобы вернуть своих друзей и Офелию… Я подправлю тебе файлы, испорченные Чернобогом и твоим неумелым самопрограммированием. Ты научишься дышать чистым воздухом. Приобретёшь возможности, которых никогда не имел…

- Это типа неуязвимости? И чтоб патроны никогда не кончались?

- Калеб, ты всё ещё не понял? Здесь нет места насилию.

Калеб опустил голову. Внутри головы всё набухло молчанием. От этого она стала тяжёлой, как чан с только что выстиранным бельём, которое он помогал развешивать матери на ферме, в Техасе.

- Понимаю, ты не готов ответить сразу. Я даю тебе время. Подумай.

Калеб думал. Он добросовестно думал о многих сложных вещах. О кошке мистера Фроста, которую забыл на много лет, а теперь вдруг вспомнил отчётливо клочок серой шерсти, прилипший к мокрому от мозгов углу дома. О тётушке Лизи, которая не появлялась в их доме без своей походной Библии и утверждала, что мальчики, которые играют в шумные игры, попадают в ад. Об отце, который научил сына брать на мушку кролика в те великие солнечные времена, когда его крупные руки ещё не дрожали от алкоголизма. О той мексиканочке – как же её звали? Коломба? Чикита? – совсем не похожей на Офелию, смуглой и кроткой, которая предлагала ему спокойную семейную жизнь и тысячу триста акров земли в приданое, но Калеб уже завоевал славу Техасского Стрелка, и в его душе и теле мало оставалось такого, что могло откликнуться на зов Коломбы – или Чикиты? О парне, который остался лежать, раскинув ноги, на дощатом полу "Баффало Билла" - Калеб как сейчас видит эти ноги, а лицо забыл, забыл… Об Ишмаэле и Габриэле, которых он ругал по десять раз на дню, а когда их не стало, понял, насколько дорого ему было их братство… Обо всех упущенных возможностях – и ещё о чём-то неведомом, томившем осуществимостью… Обо всём этом он как следует подумал – прежде чем ответить:

- Нет, сэр. Каково будет Техасскому Стрелку там, где нет ни врагов, ни оружия? Ежедневная манная кашка вместо бифштексов с кровью – так и зубы станут не нужны! Здесь я у вас не к месту, так что отправьте меня куда-нибудь ещё. Только так, чтобы там оказались мои друзья и Офелия.

Излагая свои резоны, Калеб не смел поднять глаз на Великого Автора. Не так, как раньше, перед престолом Чернобога: это не был страх погибели… Странное, забытое чувство: Техасский стрелок стыдился своего ответа. Все упущенные возможности, все весенние солнечные дни, все клочки счастья, разбросанные там и сям в его изуродованной биографии, подсказывали, что сейчас он собственными руками оторвал, отбросил что-то от себя навсегда.

Но он не может по-другому, честное слово, не может! Он никогда не приноровится дышать здешним воздухом! А если что-то в нём изменят, пусть даже в лучшую сторону – ведь это будет уже не он… Какой-то новый Калеб. Как знать, каким он будет? И захочет ли пожать руку прежнему, настоящему Калебу?

Робко, очень робко Калеб взглянул Великому Автору в лицо. Похоже, тот не сердился. Вот только улыбки больше не было. Скрылась, как солнце за облаком.

- Хорошо, Калеб. Если ты так настаиваешь – будет тебе новая жизнь и новая игра. Правда, в ней ты всё равно не сможешь остаться прежним. Как и Офелия, и твои друзья… Кстати, Чернобог позволил тебе подсмотреть, какими они стали. Тебе не понравилось. Но тут уж ничего не поделаешь. Во-первых, мы, настоящие авторы, никогда не занимаемся самоповторами. Во-вторых, посмертный облик других Избранных – результат их выбора. Так же, как твой – результат твоего. Придётся привыкнуть.

Великий Автор помолчал.

- Знаешь, не хочу тебя пугать, но когда ты отверг моё предложение, кое-что из тебя ушло. Ты стал… пожалуй, более плоским. Это неминуемо отразится на игре.

Плоским? Что за ерунда! Калеб давно не чувствовал себя лучше! Если что-то из него ушло, наверное, это было что-то ненужное. Воспоминания… терзания… одним словом, чепуха. Вот только воздух ещё больше потяжелел. Ну, да Калеб и не собирается здесь рассиживаться!

- Спасибо, сэр! Вы меня отправите туда сейчас же, правда, сэр?

- Я буду ждать, Калеб. Помни: даже такого, каким ты стал, я буду ждать…

- Мне закрыть глаза? – нетерпеливо спросил Калеб, предвкушая очередное изменение реальности.

- Не обязательно. Но если тебе так проще…

Калеб успел уловить движение руки с компьютерной "мышью" - но сама "мышь" и пальцы на ней различались невнятно, как сквозь сетку от насекомых. Теперь он вторично осознал, как светло было в комнате, откуда он сейчас переносился, погружаясь во тьму…

В грохочущую тьму…

В ритмично грохочущую тьму…

"Снова поезд", - догадался Калеб раньше, чем услышал испуганные вопли пассажиров и открыл глаза. Поезд не походил на "Фантом-666", знакомый ему по прежним похождениям, но Калеб не тосковал по прошлому. В руках у него было оружие, которым так славно получается разносить человечков на куски, а значит – повеселимся, Избранные, пока бессмертны!

Меня давно бы уж зарыли в снег,

Меня давно бы уж загнали в яму,

Меня давно бы уж нашли по следу,

Но я не оставляю следов на свежем снегу…

"А первая "Кровища" была круче", - констатировал Игорь Т., устремляя изнурённый компьютером взгляд в заоконье. С лилового неба сыпались крупные хлопья и, пролетая конус фонарного света, сверкали поздравительно-золотисто, как ёлочные украшения. На подоконнике нарастал снежный воротник.

Интересно, будет ли в "BLOOD2" хоть что-нибудь, подобное насквозь заснеженному и промороженному второму эпизоду "BLOOD"? Узнаешь, когда пройдёшь! Но Игорь Т. как раз и не был уверен, что пройдёт игру до конца. И дело не в сложности – хотя два первых пройденных уровня показали, как давно он не тренировался в виртуальной стрельбе… Дело скорее в недостатке стимула. Главный герой всё тот же – Калеб, с которым Игорь Т. сроднился давным-давно; а вот мир – другой. Графически более объёмный, но по количеству содержащихся в нём смыслов – более плоский. Наверное, это дело вкуса, но Игорь Т. предпочитает индустриальной архитектуре салуны и лесопилки, душевые с проржавелыми кранами и дощатые уборные-скворечники, старомодные поезда и парусные корабли. В новом индустриальном окружении Калеб отупел, перестал сыпать цитатами из Шекспира и Стивена Кинга, хорроров и вестернов, напевать хиты Фрэнка Синатры… Словом, продолжение любимой игры разочаровало.

"Да, игра совсем другая. Но ведь и я был совсем другим…"

Тогда, в конце девяностых, Игорь Т. терзался одиночеством. И поруганной любовью. И стремительно делал карьеру на нелюбимой работе. И слушал "Гражданскую оборону"… Для кого-то покажется смешно: как совмещается "ГрОб" - и "BLOOD"? У него – совмещалось. Разве нельзя одновременно дружить с совершенно разными, в чём-то диаметрально противоположными людьми? У него – получалось…

"Гражданкой" фанател Денис Обухов; он-то и записал Игорю все альбомы Летова. Вначале Игорь слушал нехотя, лишь бы отвязаться, не желая обижать друга школьных лет, потом втянулся по-правдашнему. А вот в другие обуховские увлечения втянуться не смог. Прирождённый бунтарь с перебитым носом и наголо выбритым, татуированным в разных местах скальпом, Денис шатался от одной радикальной партии к другой, и его колоритная внешность не раз приковывала внимание телекамер на уличных шествиях самого разного толка. Игорь пару раз тоже хаживал с ним на демонстрации, но в чём кайф выкрикивания лозунгов и шагания в строю рядом с полувменяемыми старухами, так и не понял. Зато с Денисом было хорошо пить пиво. Зимой – ходить на лыжах, летом – переплывать кролем подмосковные речушки. Или просто сильно, по-мужски, молчать. Денис напоминал старшего брата, которого Игорю Т. не досталось. Или даже отца, с которым ему так и не довелось познакомиться…

А диск с "BLOOD" притаранил Максим Мирер. То есть, помимо "BLOOD", там ещё было до хренища игрух, но Макс, поправляя очёчки, разрекламировал именно эту: "Вникни, совершенно лавкрафтовская атмосферища!" Вдвоём они фанатели Лавкрафтом и часто на скучных лекциях совместно рисовали Ктулху, Азатота или Ньярлатотепа – перебрасывали друг другу листок, каждый прибавлял по детали… Макс рисовал гораздо лучше, чем Игорь – миреровские работы напоминали графику Мунка. Он и сам выглядел как картинка: маленького роста, но очень красивый, смуглый, франтовато одетый, с ореховыми ближневосточными глазищами в зарослях изогнутых ресниц. А ещё в совершенстве знал английский и немецкий. Просто чума, сколько в их техническом вузе собралось людей с совершенно нетехническими талантами!

С какой стати Игорь Т. подался в этот институт? Да как-то так, особо не задумываясь, по инерции: если в школе запросто щёлкал задачки и побеждал на математических олимпиадах, значит, учиться здесь будет легко. Так и вышло: сессии сдавал почти на все "пятёрки". Но параллельно гораздо сильнее – болезненно, страстно, почти стыдно – ему нравилось писать смутные стихи о парадоксальных снах, машинной смерти, любви, сопряжённой со вскрытыми животами. И читать их Ольге, которая восседала на его кровати в позе лотоса, обложившись подушками и скрестив длинные ноги, на которых она никогда не удаляла волосы – у неё, натуральной блондинки, волоски на теле были не видны, но до чего же трогательны, как нежная шёрстка, если провести ладонью… "Слу-ушай, ты пишешь по-тря-са-юще! Почему ты не поступил в Литинститут?" - Игорь Т. догадывался, что его литературным способностям – так же, как его мужскому опыту – она льстит; но в этих областях он и не настаивал на абсолютной правде.

В какой момент это всё кончилось? Разлетелось вдребезги, как радужный витраж, остался лишь оконный проём, откуда задувало зимним ветром… Пожалуй, такого резкого момента не было. Его счастье уходило постепенно, как жизнь из остывающего тела. Бледнеет кожа, кровь скапливается в нижних частях, образуя трупные пятна. Но и после того, как смерть сделала свою работу мрачного живописца, продолжают расти волосы – точно ненужные, лишние воспоминания…

Первым ушёл Денис. Загремел в тюрьму. Его мать, в неопрятном шерстяном свитере поверх байкового халата, отёчная и попахивающая алкоголем, сообщила эту новость неприязненно, кажется, подозревая, что это Игорь Т. с неведомыми дружками довёл её сыночку до темниц и кандалов. Выспросив, где его держат, Игорь несколько месяцев носил передачи, пытался добиться свиданий. Но то же самое делали люди, с которыми никак не хотелось делать что-либо вместе: старики, зло стучащие костылями при малейшем намёке на недостатки советской эпохи, или молодые, которые так и норовили всучить брошюры о различных видах мирового заговора. Для них Денис был иконой сопротивления либерально-буржуазному строю, а для него – просто другом… Был, был, был. И неизвестно, будет ли ещё – спустя пятнадцать лет, прописанные Денису в Мещанском суде.

Затем, в конце пятого курса, Макс вскользь, с нарочитой небрежностью, сообщил, что сразу после госэкзаменов отбывает с родителями в Германию. На ПМЖ. "Вы разве не евреи?" - впервые уточнил Игорь то, что раньше не играло никакой роли, оставаясь деталью фона повседневного бытия. Оказалось, да – евреи, и поэтому Германия, испытывая вину за Гитлера, примет их охотно. Особенно учитывая то, что прадедушка Мирер бежал в СССР перед войной как еврей, а во время войны был репрессирован – уже как немец… Об этом рассказала Максова мать, когда Игорь Т. в последний раз пришёл в гости к другу. Мать у Макса тоже была маленькая и очень красивая, а чирикающий голосок делал сладко-любезным всё, что бы она ни говорила. Но на сей раз Игорю почудилось в её чирикании превосходство над теми, кто не располагал столь же травматичной родословной – и запоздалый реванш над ними… Больше в гости к Мирерам он не приходил.

Итак, друзья рассосались в небытии. У него оставалась только Ольга – и этого должно было хватить с лихвой. На всю оставшуюся жизнь хватить! Но однажды вечером (была пятница, впереди два отрадных выходных), лёжа на тесном диване рядом с ним в одном шёлковом халатике, переплетаясь теплом тел через этот шёлк, она (Ольга, а не жизнь – но, может, всё-таки немножко и жизнь?) сказала:

- Игоряша, а я ведь ухожу.

- Куда это? – спросил он, надеясь на нечто банальное, ну там, скажем, в магазин потребовалось выйти – однако внутри всё замерло от тошнотного предчувствия.

- К мужу. Я замужем, ты забыл?

Нет, Игорь помнил. Помнил, что Ольга собирается развестись, потому что супруги давным-давно живут раздельно, и вообще их ничто уже не связывает, она была молодая и глупенькая, искала папочку, замороченная своим полусиротским детством, вот и выскочила за человека на пятнадцать лет старше себя, грубого мужика, который не то, что не пишет стихи, а даже никогда не читает их… Она всегда так говорила! Что же изменилось?

- Оля! Что-то изменилось?

- Да так сразу и не скажешь… Нагулялась. Поумнела, наверное. Поняла, что ребёнку нужна нормальная полная семья, нужны отец и мать…

- Какой ещё ребёнок?

О ребёнке он и вправду раньше не слышал. И теперь, представив, что какой-то неведомый ребёнок тосковал по мамочке в то время, когда чужой дядя проделывал с мамой Олей совсем не детские штучки, почувствовал такое оледенение, словно нечаянно кого-то убил.

- Нормальный ребёнок. В октябре будет шесть лет. Живёт у бабушки.

Игорь вдруг осознал, что они отодвинулись друг от друга так радикально, насколько это позволял узкий диван. И, чтобы уж вполне покончить с иллюзией близости – неужели это всё была только иллюзия? – вскочил и принялся натягивать брюки вместе с трусами. Это было неудобно, трудно, но лучше было отвлекаться на эту трудность, лучше было ругаться по поводу штанов, чем по другому поводу, который он пока что не мог ни осознать, ни отпустить. И, защёлкнув пряжку ремня со звуком, с каким поворачивается ключ в замке опустелого дома, услышал – тоненькое и жалобное, как оправдание:

- Его зовут Димка…

Игорь Т. не принял – ни жалоб, ни оправданий. Он не вернулся на тот интимно узкий диван, в богато обставленную квартиру, которую Ольга снимала, как выяснилось, на деньги того самого, стихов не читающего, мужика. Разочарование в любви давил работой. Тем более, что благодаря красному диплому и одному полезному знакомству удалось устроиться в приличную фирму. Работа была сложная, но хорошо оплачиваемая. Сослуживцы – семейные, положительные и скучные. Всё нормально. Всё путём.

Дни, заполненные работой, были ещё кое-как выносимы. Но каждый вечер – особенно зимний, тёмный – задавал ему суровый вопрос: разве это действительно то? То, к чему ты стремился? То, о чём ты мечтал?

Чтобы не отвечать, Игорь Т. убегал в "ГрОб" и "BLOOD". О, вокал Егора Летова – голос моей тоски. О, калебовская рука с пистолетом – оружие моего одиночества…

Мать, недовольная тем, что сын после целого рабочего дня продолжает портить глаза за компьютером, пыталась отвадить его от этих мелькающих картинок, на которых вечно кого-то убивают. Но зарплата, в три раза больше материнской, позволила Игорю Т. впервые диктовать свои условия. Мать с её сетованиями осталась за пределами комнаты. А в комнате было – царство Чернобога.

Как описать заброшенные места человеческой жизнедеятельности, в которых поселилась нечисть? Таинственные замки, украшенные символами древних культов? Стремительные водопады и мутные сточные воды? Подземные туннели, ведущие к самому нутру ада? Чавкающие внутренности гигантского существа, почему-то позволяющего тебе прыгать по его кишкам?

Как описать полчища культистов, изрыгающих проклятия на исковерканной латыни? Отрезанные руки, которые, шустро бегая на пальцах, бросаются тебе на горло? Хищных рыб, которые не слишком резво перемещаются по суше и смертельно опасны в воде?

Как описать оружие – каждое для своего разряда врагов? И то, насколько же это классно, когда фантазм от обычной пули испускает свой последний замогильный вой, выпучив красные глаза? Когда жирный мясник от магического воздействия куклы вуду распадается на две части, точно вдоль него вжикнули молнией, и лишь скелет, эффектно покачавшись пару секунд, опадает костями на бренные останки…

Но стоит ли описывать? Кто не шагал по таинственной стране с обрезом наготове, тому не понять!

"Мам, дай мне отдохнуть", - недовольно бросал Игорь Т. при попытке вмешаться в игровой процесс. Но на самом деле, "BLOOD" постепенно превращался для него из отдыха в работу. Порой даже на своей основной работе он отдыхал от "BLOOD". Чем дальше, тем сильнее засасывала личина Калеба, которого Игорь Т. вёл вперёд, помогая ему преодолевать препятствия. Иногда он по часу бился, чтобы перепрыгнуть с одной опоры разрушенного моста на другую – и это совсем не казалось развлечением. После десяти неудач подряд хотелось плюнуть на всё и заняться чем-нибудь другим. Но вот именно потому-то и не удавалось плюнуть: трудности придавали этому миру реальность, которая засасывала…

Конечно, те же самые усилия, которые Игорь Т. в личине Калеба употребил на истребление ненастоящих врагов и разгадывание ненастоящих секретов, он мог потратить на участие в корпоративных вечеринках, завязывание служебных романов или, на худой конец, посещение сайтов знакомств. Но при одной мысли о подобном времяпрепровождении сводило челюсти. Спасибо, нет. Уж лучше пикирующие с лунного неба гаргульи.

"Дело не в том, что первый BLOOD был лучше второго. Дело в том, что вообще ни одна игра не способна меня увлечь. Я больше не играю в игры. У меня есть занятия поинтересней."

Занятие поинтересней нашлось ещё тогда – в двухтысячном году. Всё чаще Игорь Т., сохранившись перед очередным прыжком через горную пропасть или кипящую лаву, выходил из игры в Word и лихорадочно записывал приходящие в голову слова. Слова обрисовывали сценки. Из сценок складывалась повесть. В этой иронически-фантастической, с круто завёрнутым сюжетом, повестушке немалую роль играла тема загробного мира. Ад и рай – реальности, которые мы выбираем на основании своего опыта. Но в земном бытии ад нам ближе, чем рай, а потому большинство выбирает его и после смерти.

Игорь Т., глядя на своё отражение в стекле, попытался вообразить, как выглядело бы оно со светящимися – калебовскими – глазами. Но экран монитора давал зеленовато-голубое свечение и помочь ему не мог.

Откровенно говоря, повесть "Судьба. Перезагрузка", опубликованная в журнале "Юность" - не самое совершенное его произведение. Местами даже перечитывать неловко. Но не было бы её – не состоялся бы подписанный позавчера контракт с крупным издательством. Контракт на издание совсем другого, уже серьёзного, очень важного для него романа. Подписав его, Игорь Т. не поверил сам себе; впал в блаженно-тревожное оцепенение. Целые сутки ни за что не мог взяться. Испугавшись этого странного состояния, решил, наконец, перебить его чем-то привычным, пусть даже и забытым. И вот, скачал из интернета BLOOD2. Кто же виноват, что не идёт у него игра?

Видно, в одну реку нельзя войти дважды. Даже если это река крови.

А за окном продолжался снегопад. И Игорь Т. знал, что если он выйдет прогуляться, то, обернувшись, не увидит своих следов на снегу. Но лишь потому, что они быстро скроются под новым слоем белых пушистых осадков.

Только лишь потому.

twitter.com facebook.com vkontakte.ru ya.ru myspace.com digg.com blogger.com liveinternet.ru livejournal.ru memori.ru google.com del.icio.us
Оставьте комментарий!

Комментарий будет опубликован после проверки

Имя и сайт используются только при регистрации

(обязательно)